XXVII. Двое
Прошло, должно быть, дня четыре. Помню, что Джемс находился в одном из своих мрачных настроений, когда я получил три письма. Первое было от Алана – он предполагал навестить меня в Лейдене. Остальные два были из Шотландии и касались одного и того же дела, а именно: извещали меня о смерти моего дяди и о вступлении моем в права наследства. Письмо Ранкэйлора было, разумеется, написано в деловом тоне; письмо же мисс Грант, похожее на нее самое, было более остроумно, чем рассудительно, полно упреков за то, что я не писал ей, – хотя как я мог писать ей в нынешних обстоятельствах? – и шутливых замечаний о Катрионе, которые мне было тяжело читать в ее присутствии.
Я нашел эти письма у себя в комнате, когда пришел пообедать, так что о моих новостях услышали сейчас же, как только я узнал их. Они послужили нам всем троим желанным развлечением, и никто из нас не мог предвидеть дурных последствий этого. Случаю было угодно, чтобы все три письма пришли в один и тот же день, и он же отдал их в мои руки и в той же комнате, где был Джемс Мор. Все происшествия, проистекшие отсюда, которые я мог бы предупредить, если бы держал язык за зубами, были, несомненно, предопределены заранее.
Первым я, разумеется, распечатал письмо Алана. И что было естественнее, как сообщить о его намерении навестить меня? Но я заметил, что Джемс тотчас же выпрямился и на лице его отразилось напряженное внимание.
– Это тот Алан Брек, которого подозревают в аппинском деле? – спросил он.
Я отвечал, что это тот самый, и Джемс некоторое время мешал мне прочесть остальные письма, расспрашивая о нашем знакомстве, об образе жизни Алана во Франции, о чем я сам очень мало знал, и о его предполагаемом визите ко мне.
– Все мы, изгнанники, стараемся держаться друг друга, – объяснил он. – Я, кроме того, знаю этого джентльмена, и хотя его происхождение и не совсем чисто и он, собственно, не имеет права на имя Стюарта, но он прославился во время битвы при Друммоси. Он вел себя настоящим солдатом. Если бы другие, которых я не хочу называть, вели себя так же, то дело это не оставило бы таких грустных воспоминаний. Мы оба в тот день сделали все, что было в наших силах, и это служит связью между нами, – сказал он.
Я едва мог удержаться от желания показать ему язык и дорого бы дал, чтобы Алан был тут и заставил бы Джемса Мора яснее высказаться о его происхождении, хотя, как мне говорили потом, королевское происхождение Алана действительно было сомнительно.
Между тем я открыл письмо мисс Грант и не мог удержать восклицания.
– Катриона, – воскликнул я, в первый раз после приезда ее отца забыв церемонно обратиться к ней, – я вступил во владение наследством, я действительно лэрд Шоос! Мой дядя наконец умер!
Она, ударив в ладоши, вскочила со стула. В следующую минуту мы оба сразу поняли, как мало радостного было для нас в этом известии, и стояли, грустно глядя друг на друга.
Но Джемс сейчас же проявил свое лицемерие.
– Дочь моя, – сказал он, – разве ваша кузина учила вас так вести себя? У мистера Давида умер близкий родственник, и нам прежде всего следует выразить сочувствие его горю.
– Уверяю вас, сэр, – сказал я, сердито оборачиваясь к нему, – я не умею так притворяться. Смерть его для меня самое приятное известие, какое я когда-либо получал.
– Вот здравая философия солдата! – отвечал Джемс. – Это общий удел смертных – все мы должны умереть, все. А если этот джентльмен так мало пользовался вашим расположением, то что же? Прекрасно! Мы, по крайней мере, должны поздравить вас со вступлением во владение наследством.
– Я и с этим не могу согласиться, – возразил я с прежним жаром. – Положим, у меня будет хорошее поместье, но для чего оно одинокому человеку, у которого и без этого достаточно средств? При моей бережливости мне было достаточно и прежнего дохода. Но если бы не смерть этого человека, которая, со стыдом признаюсь, очень радует меня, я не смог бы сказать, кому будет лучше от этой перемены.
– Ну, ну, – сказал оч, – вы более взволнованы, чем желаете показать, иначе вы не стали бы считать себя таким одиноким. Вот три письма: это значит, что есть трое желающих вам добра. Я мог бы назвать еще двоих, находящихся здесь, в этой комнате. Я знаю вас не особенно давно, но Катриона, когда мы остаемся одни, не перестает восхвалять вас.
При этих словах она взглянула на него немного удивленно, и он сразу переменил тему, заговорив о величине моего поместья, и с большим интересом продолжал этот разговор в течение почти всего обеда. Но напрасно он старался притворяться: он слишком грубо коснулся этого вопроса, и я знал, чего мне ожидать. Едва мы успели пообедать, как он сразу открыл мне свои планы. Он напомнил Катрионе о каком-то поручении и послал ее исполнить его.
– Тебе не следует опаздывать, – прибавил он, – а наш друг Давид останется со мною до твоего возвращения.
Она безмолвно поспешила повиноваться ему. Не знаю, понимала ли она, в чем дело. Я думаю, что нет. Я же был очень доволен и приготовился к тому, что должно было последовать.
Не успела за ней закрыться дверь, как Джемс Мор откинулся на сцинку стула с хорошо разыгранной развязностью. Его выдавало только лицо; оно вдруг покрылось мелкими капельками пота.
– Я рад, что могу переговорить с вами наедине, – сказал он. – Так как при нашем первом свидании вы не поняли некоторых моих выражений, я давно хотел объясниться с вами. Дочь моя стоит выше подозрений, вы тоже, я готов подтвердить это с оружием в руках против всех клеветников. Но, милейший Давид, свет очень строго ко всему относится. Кому же знать это, как не мне, с самой смерти моего покойного отца – упокой его, господи! – подвергавшемуся постоянным щелчкам клеветы. Нам надо помнить об этом, надо обоим принять это в соображение. – И он потряс головой, точно проповедник на кафедре.
– Куда вы клоните, мистер Друммонд? – спросил я. – Я был бы вам очень благодарен, если бы вы приблизились к сущности дела.
– Да, да, – смеясь, сказал он, – это похоже на вас! Это мне больше всего в вас нравится. Но, мой милый, сущность иногда очень щекотливо высказать. – Он налил в стакан вина. – Но мы с вами такие близкие друзья, что это не должно бы особенно затруднять нас. Мне едва ли надо говорить, что суть – в моей дочери. Я первым делом должен заявить, что и не думаю упрекать вас. Как иначе могли бы вы поступить при таких неблагоприятных обстоятельствах? Право, я сам не могу сказать.
– Благодарю вас, – сказал я, насторожившись.
– Я, кроме того, изучил вас, – продолжал он. – У вас хорошие способности, вы обладаете небольшим состоянием, что не мешает делу. Сообразив все, я рад объявить вам, что из двух оставшихся нам выходов я решился на второй.
– Боюсь, что я очень недогадлив, – сказал я. – Но какие это выходы?
Он сильно нахмурил брови и расставил ноги.
– Я думаю, сэр, – отвечал он, – что мне нет надобности называть их джентльмену с вашим положением. Я или должен драться с вами, или вы женитесь на моей дочери.
– Вам наконец угодно было выразиться ясно, – заметил я.
– Мне кажется, я с самого начала выражался ясно! – яростно воскликнул он. – Я заботливый отец, мистер Бальфур, но благодаря богу терпеливый и рассудительный человек. Многие отцы, сэр, сразу же потащили бы вас или под венец, или на поединок. Мое уважение к вам…
– Мистер Друммонд, – прервал я, – если вы питаете ко мне хотя какое-либо уважение, то прошу вас не повышать голоса. Нет никакой надобности орать на человека, который находится в той же комнате и слушает вас с большим вниманием.
– Совершенно верно, – заметил он внезапно изменившимся голосом. – Простите, пожалуйста, отцу его волнение.
– Итак, я понимаю… – продолжал я. – Не стану обращать внимание на второй выход, о котором вы совершенно напрасно упоминаете. Я понимаю из ваших слов, что могу ждать поощрения в случае, если захочу просить руки вашей дочери.
– Вы прекрасно выразили свою мысль, – сказал он, – я вижу, что мы отлично поладим.
– Это еще увидим, – отвечал я. – Я, однако, не скрываю, что питаю к леди, о которой вы упоминаете, самую нежную привязанность и что даже во сне мне не снилось большее счастье, чем получить ее руку.
– Я знал это, я был уверен в вас, Давид! – воскликнул он, протягивая мне руку.
Я отстранил ее.
– Вы слишком торопитесь, мистер Друммонд, – сказал я. – Надо выяснить еще некоторые условия. Здесь есть одно препятствие – не знаю, как нам удастся устранить его. Я уже говорил вам, что ничего не имею против этой женитьбы, но имею основание предполагать, что молодая леди найдет много возражений.
– На это нечего обращать внимание, – сказал он. – Я ручаюсь за ее согласие.
– Вы, кажется, забываете, мистер Друммонд, – заметил я, – что даже в обращении со мной вы употребили два-три невежливых выражения. Я не хочу, чтобы вы подобным образом говорили с молодой леди. Я должен говорить и думать за нас обоих! Примите к сведению, я вовсе не желаю, чтобы ее приневолили выйти за меня, так же как не хотел бы, чтобы меня принудили жениться на ней.
Он сидел и глядел на меня с сомнением и гневом.
– Вот как мы решим, – заключил я. – Я с радостью женюсь на мисс Друммонд, если она согласится выйти замуж за меня добровольно. Но если у нее есть хоть малейшее возражение, чего я имею основания опасаться, я никогда не женюсь на ней.
– Хорошо, хорошо, – сказал он, – это легко выяснить. Как только она вернется, я расспрошу ее и надеюсь успокоить вас…
Я снова прервал его:
– Прошу вас не вмешиваться, мистер Друммонд, или вы можете в другом месте искать жениха для вашей дочери, – сказал я. – Я буду действовать один, и предоставьте мне судить. Я сам разузнаю все подробно. Никто другой не должен вмешиваться в это дело, и менее всего вы.
– Честное слово, сэр, – воскликнул он, – по какому праву вы будете судьей?
– По праву жениха, как мне кажется, – ответил я.
– Это придирки! – закричал он. – Вы уклоняетесь от фактов. Дочери моей не остается выбора. Репутация ее испорчена.
– Прошу прощения… – сказал я. – Пока это дело известно только вам и мне, то ничего не испорчено.
– Кто мне поручится за это? – воскликнул он. – Разве я могу допустить, чтобы репутация дочери моей зависела от случая?
– Вам следовало гораздо раньше подумать об этом, – отвечал я, – прежде чем вы так неосторожно покинули ее, а не тогда, когда уже было слишком поздно. Я отказываюсь считать себя ответственным за вашу небрежность и никому не дам запугать себя. Мое решение твердо, и что бы ни случилось, я ни на волос не отступлю от него. Мы останемся здесь вдвоем до ее возвращения; потом, без слова или взгляда с вашей стороны, она и я уйдем переговорить. Если она скажет, что согласна, я сделаю этот шаг; если же нет, то не сделаю.
Он вскочил со стула как ужаленный.
– Я понимаю вашу хитрость, – воскликнул он, – вы будете стараться, чтобы она вам отказала!
– Может быть, да, может быть, нет, – сказал я. – Во всяком случае, таково мое решение.
– А если я не соглашусь! – воскликнул он.
– Тогда, мистер Друммонд, придется прибегнуть к поединку, – отвечал я.
Я не без страха произнес эти слова. Не говоря уже о том, что он был отец Катрионы, его высокий рост, необыкновенно длинные руки, почти такие, как у его отца, его умение фехтовать – все это делало его опасным противником. Но я напрасно тревожился. Бедная обстановка моей квартиры – он кажется, не обратил внимания на платья дочери, которые, впрочем, все были новы для него, – а также то, что я не хотел давать ему взаймы, навели его на мысль, что я очень беден. Неожиданное известие о моем наследстве открыло ему его глаза. Ему так понравился его новый план, что он, я думаю, согласился бы на что угодно, только бы не драться со мной.
Он еще некоторое время продолжал спорить, пока я не сказал фразы, которая заставила его замолчать.
– Если вы так противитесь моему свиданию наедине с молодой леди, – сказал я, – то, вероятно, у вас есть причины думать, что я прав, опасаясь ее отказа.
Он пробормотал какое-то извинение.
– Все это чрезвычайно раздражает обоих нас, – прибавил я, – и мне кажется, нам было бы лучше благоразумно помолчать.
Мы так и сделали и молчали до самого прихода девушки. Если бы кто-нибудь видел нас, то нашел бы, я думаю, что мы представляли очень смешную пару.