Страницаиз41
Книжный режим
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
Гарпагон1 – отец Клеанта и Элизы, влюбленный в Мариану.
Клеант – сын Гарпагона, возлюбленный Марианы.
Элиза – дочь Гарпагона, возлюбленная Валера.
Ансельм – отец Валера и Марианы.
Валер – сын Ансельма.
Мариана – дочь Ансельма.
Фрозина – посредница в сердечных делах.
Симон – маклер.
Жак – повар и кучер Гарпагона.
Клод – служанка Гарпагона.
Брендавуан, Ламерлуш – слуги Гарпагона.
Лафлеш – слуга Клеанта.
Комиссар.
Писарь.
Действие происходит в Париже, в доме Гарпагона.
Элиза, Валер.
Валер. Элиза, милая, что ж это? Вы только что уверяли, что никогда не измените мне, а теперь задумались? Я в восторге, а вы вздыхаете? Уж не жалеете ли вы, что меня осчастливили? Или вы раскаиваетесь в том, что уступили моим пламенным чувствам и дали слово?
Элиза. Мне не в чем раскаиваться, Валер. Власть любви так отрадна! У меня не хватило бы сил ей противиться. Но если уж говорить правду, я тревожусь за будущее. Я боюсь, что люблю вас больше, чем следует.
Валер. Чего бояться, Элиза, когда делаешь доброе дело?
Элиза. Ах, многого можно бояться: рассердится отец, станет упрекать семья, осудит свет… Но больше всего боюсь я, Валер, что изменится ваше сердце, что вы станете платить мне преступной холодностью, как это часто бывает, если мы уж очень пылко и доверчиво любим.
Валер. О, не обижайте меня, не судите обо мне по другим! Подозревайте меня во всем, Элиза, но только не в том, чтобы я мог изменить своему долгу. Я слишком сильно люблю вас и буду любить, пока жив.
Элиза. Ах, Валер, не вы один это говорите! Послушать – все мужчины одинаковы, а на деле какая между ними разница!
Валер. Ну так и судите меня по моим делам, а не по мнимым поступкам – это все ни на чем не основанные опасения, плод докучливого воображения. Умоляю вас: будьте справедливы, не добивайте меня чувствительными ударами оскорбительных подозрений, дайте мне время привести вам бесчисленное множество доказательств моей любви.
Элиза. Когда любишь, так охотно веришь! Да, Валер, я думаю, что вы не способны обмануть меня. Я верю, что вы меня действительно любите и никогда мне не измените, я ни в чем не хочу сомневаться, но что обо мне скажут? Вот чего я страшусь.
Валер. Да что же могут сказать?
Элиза. Я бы ничего не боялась, если бы все знали вас так, как знаю я. Вы служите оправданием моим поступкам. Защитой мне служат ваши достоинства, а также признательность к вам, которую мне внушает само Небо. Я никогда не забуду этого ужасного случая, благодаря которому мы с вами познакомились, никогда не забуду, с каким удивительным самоотвержением бросились вы за мной в воду и спасли от ярости бурных волн, с какой нежной заботливостью привели меня в чувство, как потом вы были почтительны и терпеливы в своей горячей любви ко мне, которую ни препятствия, ни время не сумели охладить, как ради меня вы забыли своих родных, забыли родные края, остались здесь и, чтоб не расставаться со мной, под чужим именем поступили в услужение к моему отцу Все это произвело на меня неизгладимое впечатление, иначе я не дала бы вам согласия. Но, быть может, в глазах других людей это не оправдание, я не уверена, что меня поймут.
Валер. Единственная моя заслуга перед вами – это моя любовь. Ваш отец – вот ваше оправдание, если уж оно вам так необходимо. При его страшной скупости, при его строгости к детям и не то еще извинить можно. Простите меня, дорогая Элиза, но тут ничего другого и не скажешь. Как только мне удастся найти отца и мать, нам легко будет с ним сладить. Я с нетерпением жду известий, и если мои родители запоздают, я сам за ними отправлюсь.
Элиза. Ах, Валер, не оставляйте меня, прошу вас! Старайтесь понравиться отцу – только это сейчас и нужно.
Валер. Я и то стараюсь. Вам известно, к каким я должен был прибегнуть уловкам, чтобы попасть к нему в услужение, как я к нему подлаживаюсь, как я к нему подольщаюсь, чтобы войти в доверие, какую комедию я ломаю перед ним ежедневно, чтобы заслужить его любовь. И я уже вижу большие успехи. Подражай людям в их склонностях, следуй их правилам, потворствуй их слабостям, восторгайся каждым их поступком – и делай из них что хочешь; это самый лучший путь, можно смело играть в открытую, теперь я в этом убежден. Пересаливать не бойся, тут и самый умный человек поймается, как последний дурак, явный вздор, явную нелепость проглотит и не поморщится, если только это кушанье приправлено лестью. Нельзя сказать, чтобы это было честно, но к нужным людям необходимо применяться. Раз другого средства нет, виноват уже не тот, кто льстит, а тот, кто желает, чтобы ему льстили.
Элиза. Хорошо бы вам и с братом подружиться, а то на служанку полагаться опасно – вдруг она вздумает выдать нас?
Валер. С обоими я, пожалуй, не слажу. Они так друг на друга не похожи, что к ним сразу не подделаешься. Лучше уж вы воздействуйте на брата – ведь вы же с ним дружны… Да вот и он. Я ухожу. Поговорите-ка с ним теперь же, только не очень откровенничайте.
Элиза. Не знаю, хватит ли у меня храбрости.
Валер уходит.
Элиза, Клеант.
Клеант. Ты одна, Элиза? Как я рад! Слушай: я должен открыть тебе тайну.
Элиза. Я слушаю тебя внимательно. Что скажешь?
Клеант. Многое скажу, сестра, но в двух словах: я влюблен.
Элиза. Влюблен?
Клеант. Да, влюблен. Но погоди! Я знаю, что завишу от отца и не смею выходить из его воли. Без согласия родителей мы не вправе давать какие бы то ни было обязательства, их желания должны быть нашими желаниями, других мы иметь не можем – так уж судили Небеса. Они застрахованы от всяких безумств, а потому у них и ошибок меньше, чем у нас, им виднее, что нам пригодно, что – нет. Благоразумие просвещает, а страсть ослепляет. Увлечения молодости толкают нас к пропасти… Все это я говорю тебе, сестра, для того, чтобы ты мне этого уже не говорила: моя любовь ничего не желает слушать, разуверять меня бесполезно.
Элиза. Ты посватался, Клеант?
Клеант. Нет еще, но это решено. Еще раз прошу тебя: не отговаривай меня.
Элиза. Ты считаешь меня способной на это?
Клеант. Нет, Элиза, но ты не влюблена: ты не знаешь, какую отрадную власть имеет пылкая любовь над сердцем, я боюсь твоей рассудительности.
Элиза. Ах, не будем говорить о моей рассудительности, Клеант! Кто хоть раз в жизни не терял рассудка? Открой я тебе свое сердце, ты, быть может, увидел бы, что я гораздо менее рассудительна, чем ты.
Клеант. О, если бы и твое сердце…
Элиза. Поговорим сначала о тебе. В кого ты влюблен?
Клеант. В молодую девушку, она недавно поселилась неподалеку от нас. Ее достаточно увидеть, чтобы полюбить. Никогда еще природа не создавала ничего более прелестного, с первый же встречи я пришел в восхищение. Зовут ее Марианой, живет она с больной матерью и трогательно забоится о ней, как истинно любящая дочь. Что бы она ни делала, все у нее выходит так мило! Это само очарование, сама нежность, подкупающая доброта, изумительная душевная чистота… Ах, если бы ты увидела ее, Элиза!
Элиза. А я и так ее вижу. Ты ее любишь – этого с меня довольно.
Клеант. Я узнал стороной, что они очень небогаты и при всей своей бережливости еле-еле сводят концы с концами. Представь себе, Элиза, как был бы я рад облегчить нужду любимой девушки и незаметно помочь скромным, хорошим людям. Представь и пойми, каково это мне, что из-за скупости отца я принужден лишить себя этой радости и ничем не могу доказать свою любовь!
Элиза. Да, я понимаю, Клеант, как тебе должно быть горько.
Клеант. То есть так горько, сестра, что и сказать нельзя. В самом деле, что может быть ужаснее этой черствости, этой непонятной скаредности отца? На что нам богатство в будущем, если мы не можем воспользоваться им теперь, пока молоды, если я весь в долгу, оттого что мне жить не на что, если нам с тобой приходится, чтобы мало-мальски прилично одеваться, брать в долг у купцов? Выведай у отца, как он отнесется к моему решению. Коли заупрямится, я уеду с Марианой, Бог даст, как-нибудь да проживем. Перехвачу где-нибудь деньжонок. Знаешь что, Элиза, если и ты в таком же положении, как и я, если отец будет нам мешать, уедем оба, бросим его, освободимся наконец от невыносимого гнета его скупости.
Элиза. Да, с каждым днем нам все тяжелее становится жить без матушки и…
Клеант. Я слышу его голос. Уйдем, докончим наш разговор и попробуем совместными усилиями сломить его нрав.
Элиза и Клеант уходят.
Гарпагон, Лафлеш.
Гарпагон. Вон сию же минуту, без всяких разговоров! Убирайся, мошенник! Прочь с глаз моих, висельник!
Лафлеш (про себя). Отродясь не видал я такого злого старикашку. Бес в него вселился, прости, Господи, мое согрешение.
Гарпагон. Что ты там бормочешь?
Лафлеш. За что вы меня гоните?
Гарпагон. И ты еще спрашиваешь, негодяй? Вон, пока я тебя не исколотил!
Лафлеш. Что я вам сделал?
Гарпагон. Я хочу, чтобы ты убрался, – вот что!
Лафлеш. Ваш сын, сударь, приказал мне дожидаться его.
Гарпагон. Дожидайся на улице, а не у меня в доме. Нечего тебе здесь торчать, высматривать да вынюхивать. Соглядатай! Предатель! Так и следит, так и шарит своими проклятыми глазами, что я делаю, где что плохо лежит, нельзя ли что-нибудь стянуть, – мне это надоело.
Лафлеш. Черта с два у вас что-нибудь стянешь, когда вы все под замком держите да еще день и ночь сторожите!
Гарпагон. Держу под замком – значит, нахожу нужным; сторожу – значит, мне так нравится. Сыщик тоже выискался, до всего ему дело! (Про себя.) А что, если он проведал о моих деньгах? (Громко.) Уж не вздумал ли ты рассказать где-нибудь, что я деньги прячу?
Лафлеш. А вы таки прячете?
Гарпагон. Я этого не говорил, бездельник! (Про себя.) Как он меня бесит! (Громко.) Я спрашиваю: не дернула ли тебя нелегкая рассказывать, что у меня есть деньги?
Лафлеш. Э, что нам за дело – есть у вас деньги, нет ли! Нам от этого ни тепло, ни холодно.
Гарпагон (замахнувшись, чтобы дать ему пощечину). Ты еще рассуждаешь? Я тебя отучу рассуждать… Убирайся вон, в последний раз говорю тебе!
Лафлеш. Хорошо, я уйду.
Гарпагон. Постой! Ты ничего не стащил?
Лафлеш. Что у вас тащить-то?
Гарпагон. Не верю. Покажи руки!
Лафлеш. Вот вам руки.
Гарпагон. Другие!2
Лафлеш. Другие?!
Гарпагон. Другие.
Лафлеш. Вот вам другие!
Гарпагон (показывая на его штаны). А туда ничего не спрятал?
Лафлеш. Посмотрите!
Гарпагон (ощупывая его). Эти широкие штаны как раз для того и придуманы, чтоб прятать краденое. Вешать бы тех надо, кто такие штаны носит!
Лафлеш (про себя). Вот он-то как раз и заслуживает того, чего боится, вот бы кого я с радостью обокрал!
Гарпагон. А?
Лафлеш. Что?
Гарпагон. Что это ты говоришь: обокрал?
Лафлеш. Я говорю, что вы меня обыскиваете – думаете, что я вас обокрал.
Гарпагон. Вот-вот! (Шарит у Лафлеша в карманах.)
Лафлеш (про себя). Будь прокляты все скряги со всем их скряжничеством!
Гарпагон. Как? Что ты говоришь?
Лафлеш. Что я говорю?
Гарпагон. Ну да! Что ты говоришь о скрягах и о скряжничестве?
Лафлеш. Я говорю: будь они прокляты.
Гарпагон. Кто?
Лафлеш. Скряги.
Гарпагон. А кто они, эти скряги?
Лафлеш. Пакостники и сквернавцы.
Гарпагон. Кто ж они такие?
Лафлеш. Да вы-то из-за чего беспокоитесь?
Гарпагон. Это уж мое дело.
Лафлеш. Вы, может, думаете, что говорю про вас?
Гарпагон. Я думаю то, что думаю, но ты мне должен сказать, кому ты это говоришь.
Лафлеш. Я говорю… Я говорю моей шапке.
Гарпагон. Вот тебе по шапке-то и попадет за это.
Лафлеш. Не можете же вы запретить мне бранить скряг!
Гарпагон. Не могу, но зато я могу заткнуть тебе глотку, чтобы не слышать твоих дерзостей. Молчать!
Лафлеш. Я никого не назвал.
Гарпагон. Я тебя отдую, если ты еще хоть слово скажешь.
Лафлеш. Знает кошка, чье мясо съела!
Гарпагон. Ты замолчишь?
Лафлеш. Замолчу-поневоле.
Гарпагон. А-а!
Лафлеш (показывает Гарпагону карман своего камзола). Смотрите, вот еще карман. Теперь вы довольны?
Гарпагон. Ну-ну отдай сам!
Лафлеш. Да что отдай-то?
Гарпагон. То, что ты взял.
Лафлеш. Я у вас ничего не брал.
Гарпагон. Наверное?
Лафлеш. Наверное.
Гарпагон. Прощай! Пошел ко всем чертям!
Лафлеш (про себя). Вот так расчет!
Гарпагон. Грех на твоей душе, ежели что…
Лафлеш уходит.
