XI. О! Знаю я…
I
О! Знаю я: они десятки раз соврут
Чтобы уйти от правды горьких уз,
И отрицают всё, мол, он, не я!
Но разве ж я солгу, и Данте, и Эсхил? —
Сказав, что из злодеев никто не уходил
От поэтического смертного огня.
Для них закрыл я книгу искупленья,
Историю на ключ замкнул без сожаленья;
Сегодня – это каторга, поверь!
И страждущий поэт не грезит до зари;
Теперь он держит ключ Консьержери.
В судах их цепи ждут за дверью.
Они в карманы к королю залезли, словно
Не вензель императора на их погонах,
Макбет – прохвост, а Цезарь – плут прожженный.
Вы стережете каторжан, мои стихи!
А Каллиопы звездные мои
Ведут здесь книгу заключенных.
II
О, печальный народ, надо Вам отомстить!
И трибун огласил: поэт призван парить,
Невзирая на Фульда, Маньяна, Морни;
Он с восторгом встречает лазурные ночи… —
Но ведь ты же сообщником сделаться хочешь
Черных дел, а меня возмущают они,
Когда скроешь бандитов вуалью своей,
Небеса или солнце, свет полночных огней,
Не смогу их увидеть, увы!
И пока негодяй заставляет молчать,
А свобода повержена наземь опять,
Как поспешно задушенный ангел,
До тех пор, пока в трюмах стенанья слышны,
Я сияю могильным сиянием луны
Для презренных, согбенных пред знатью;
Я кричу: Поднимись! Небо стонет, ревет!
Просыпайся, великий французский народ!
Ты увидишь мой пламенный факел!
III
И жулики, что делают из Франции Китай,
Получат по загривкам свист моего хлыста,
Они поют «Te Deum», я кричу им: Помни!
Я отхлестаю тех людей, их имена, дела,
И тех, кто носит митру, и намеренья зла,
Я их держу в моей поэме, как в загоне;
Падут тотчас стихарь и требник сами,
Вот, уж и Цезарь под моими стременами
Спасается, меняя свой наряд!
Луга зеленые, цветы, поля пшеницы,
И облака, похожие на крылья голубицы,
И озеро, где водоросли дрожат,
Великий океан, зеленой гидры чешуя,
Леса, шумящие вокруг прозрачного ручья,
Маяк вдали, звезда в предгорьях темных,
Узнают про меня, промолвив очень тихо:
Да, это дух возмездия пришел великий,
Тот дух, что скоро демонов прогонит!