Девушки со странностями. Книга 3

© ВиКи, 2016

© Т. Касснер, дизайн обложки, 2016

ISBN 978-5-4483-4562-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Памяти Серого Кота

Hélas, tout passe, tout lasse, tout casse

Пролог

Письмо доктора Мойза к членам консилиума

12 сентября 2004 г.

Достопочтимые господа,

Дневники Ирэн Ледуайен и Матильды Баласко дополнены новым небезынтересным источником. Лично я полюбопытствовал бы ознакомиться с записями «артистки эротического жанра» Гилен Шийо (вот уж кого и впрямь было бы нелишним прислать к нам на полный пансион). Но вряд ли эта особа писала в своей жизни что-либо серьёзнее смс-сообщения.

Разумеется, для полноты картины было бы полезно изучить дневники всех героев, однако далеко не все люди имеют желание вести записи о своей жизни. В то время как люди, ведущие дневник, нередко являются нашими потенциальными пациентами.

Продлевая моё удовольствие, отец одной из девушек передал мне аудиокассету, которую я с радостью прилагаю к материалу нашего исследования.

Взываю к вашему сочувствию и терпению. Ибо представленные дневники Ирэн Ледуайен и Матильды Баласко призваны, если не оправдать, то хотя бы прояснить совершённое преступление.

Нижайше ваш д-р Мойз.

Дневник Ирэн

13 февраля 2004 г.

Many many years ago when life appeared rosy red,

No one ever shared your bed,

Nothing ever filled your head

Except yourself and little Ted

And scary dreams that you were dead.

The Who – Cry if you want

Когда я выбежала из «Пристани», на улице падал снег. От его переливающейся в лунном свете белизны ночь казалась почти сказочной.

– Матильда!

Разумеется, её уже не было. Если где-то и остался её след, его давно засыпало снегом. Поэтому, решительно набросив пальто, я зашагала в сторону авеню Сен-Манде.

Слева подъехал «Астон-Мартин». Марк открыл окно и, не глядя на меня, выставил руку с какой-то развевающейся тряпкой.

– Ты забыла свой шарф.

– Спасибо… – Я быстро подхватила его и обвязала замёрзшую шею.

Марк ехал медленно, подстраиваясь под мой шаг, но всё равно не сводил глаз с пустой белой дороги. И не потому, что он такой аккуратный водитель, а чтобы на меня не смотреть.

– И куда ты собралась? – без эмоций спросил он.

– На Фабр д’Эглантин.

– Заболеть не боишься?

– Нет.

– Садись. Я тебя подвезу.

– Марк, не надо. Здесь десять минут, я лучше сама…

– Садись! – рявкнул тот.

Вместо ответа я свернула на бульвар, прибавив шагу. Тогда Марк, сопровождая свои действия непечатными словами, вылез из машины и нагнал меня.

– Стой! – Он поймал мою руку. – Я тебя не пущу.

– Отпусти! Мне и без того стыдно…

– За что?

– За свою жестокость.

Марк осёкся, будто мои слова его ошеломили. А потом перевёл дыхание и сказал:

– Знаешь, что я понял? Счастье никогда не приходит вовремя. Оно приходит или слишком рано, когда не хватает мозгов его распознать, или слишком поздно, когда кажется, что до этой встречи ты и не жил, или никогда. Большинство людей живут так легкомысленно, будто у них в гараже стоит машина времени. А я не хочу прожить всю жизнь и осознать, что та самая девушка была у меня в двадцать лет, но из-за одной эгоистичной стервы и собственной глупости я её потерял.

Как мне было стыдно, как же стыдно… А скажи он это месяц назад, стояла бы сейчас краснела от удовольствия.

– …И два года спустя я потерял её снова и уже окончательно. Что ты делаешь? Ты отнимаешь у себя возможность быть счастливой – это всегда было прерогативой Жаклин, но, поскольку она умерла, ты делаешь это за неё! – горячился Марк. – Ты позволяешь Жаклин победить. Нам удалось всё выяснить и помириться, а ты обесцениваешь это достижение, выбрасывая его на помойку просто потому, что тебя поманил кто-то из прошлой жизни!

– Я должна её увидеть.

– Ирэн, это порыв! Жалости, нежности, ностальгии – чего угодно, только не любви. Ты уже давно её не любишь. Ты излечилась!

Последняя фраза пробудила во мне такой бурю возмущения, что я толкнула Марка в грудь и двинулась дальше.

– Скотская сатана… – Он в два шага настиг меня, схватив за плечи. – Тогда что это?

– Это не болезнь! Это… – Я злилась от отчаяния и неспособности быстро выразить свои чувства словами. – Представь, что ты влюбился в парня.

– Я при всём желании не смогу это представить! – прогремел Марк.

– Дай я договорю!.. Ты влюбился. Ты понимаешь, что это, скорее всего, напрасно и ни к чему не приведёт. Прицел сбился, а душа болит как ненормальная. Как быть, как сказать, и стоит ли? Выматывающее страдание, дилемма. Скрыться, замкнуться всегда проще, надёжнее что ли. Никто не узнает о твоей боли, пока ты сам о ней не скажешь. Самое трудное – открыться. Хотя ты понимаешь, это, в сущности, бессмысленно. Вероятность того, что ваши чувства совпадут, – почти нулевая. Не повезло. И ты смиряешься, отходишь в сторону и потихоньку возвращаешься к своей обычной гетеросексуальной жизни, а потом… ты узнаёшь, что всё было возможно! Тот парень был не против! Он не сразу это понял, это нелегко… Но у вашей неправильной любви был шанс. Это так тяжело: осознавать, что этот шанс был – да лучше б его не было совсем – но он был! Только тебя там уже не было. И я не могу перестать думать о том, что… А вдруг этот шанс ещё есть?

Всё это время Марк не спускал с меня ненавидящих глаз.

– Ты любишь эту несчастную?

– Не знаю, она стала совсем другой. Но я хочу её увидеть.

– А если ты придёшь, увидишь, дашь надежду и поймёшь, что всё кончилось? Перед тобой человек, который ждёт от тебя то, что ты уже не можешь ему дать. И ты сделаешь Матильде гораздо больнее, чем ей уже больно сейчас. Ты готова отвечать за эту боль?

Я отчаянно молчала. (Цензура!), он давил на самое уязвимое место – на моё непреходящее чувство вины.

– Тебе надо выждать, подумать, успокоиться, – уговаривал Марк. – Всё пройдёт. Это уже не любовь. Дым рассеется, и ты увидишь, что костёр уже погас, это догорал последний пепел.

– Когда ты говоришь метафорами, мне становится особенно хреново… – призналась я.

– Ирэн, садись в машину. Завтра утром ты поймёшь, что я был прав.

Я колебалась, сходя с ума от собственной нерешительности.

– Просто подожди до утра.

Я безвольно позволила увести себя за руку. И только опустившись на переднее сидение, я встрепенулась:

– А если я пойму, что ты не прав, ты не станешь мне препятствовать?

Марк уронил на руль тяжёлый кулак.

– Зря я спросила.

– Проехали. – Он тронулся с места и вздохнул. – Вот как я могу тебе доверять?

– Не можешь. Я сама себе не доверяю. – Глядя вперёд на белевшую в ночи дорогу, я не смела повернуться к Марку, но и сдержаться тоже не могла: – Почему ты ничего не сделал, чтобы вернуть меня два года назад?

– Потому что я был зол. Я и сейчас злюсь. Но теперь я хотя бы знаю, что эмоции разрушают и ничего не дают. Как бы сильно я ни злился, я всё равно буду хватать тебя за руки, приводить в чувство и возвращать домой.

Ну почему?! Все мои желания сбываются, но уже не делают меня счастливой. Они сбываются так поздно, что почти делают меня несчастной.

– Если бы ты вернул меня тогда, тебе не пришлось бы возвращать меня сейчас, – тихо заключила я.

– Ты бы меня не послушала, ты слишком верила своей Жаклин.

– Но ведь ты не сделал ничего, чтобы я верила тебе больше, чем своей подруге. Ты даже ни разу не сказал: «Я люблю тебя». Если бы я точно знала, что ты меня любишь, я бы поверила твоим объяснениям. Тогда мне очень нужны были эти твои слова.

Марк бросил на меня короткий взгляд.

– Хочешь сказать, что теперь они уже не нужны?

Я не стала отвечать.

– Ты бежишь за Матильдой, потому что тебе нравится догонять. – Марк помолчал. – Интересно, если бы я уходил, ты побежала бы за мной?

«Нет».

Не сводя с дороги глаз, Марк покачал головой.

– Я не стану рисковать, чтобы это узнать.

Дневник Матильды

13 февраля ’04

Знаешь, я едва тебя узнала. Ты стала более красивой и… удовлетворённой. Но даже не это вызвало во мне почти физическое ощущение, что ты изменилась. Теперь, когда ты смотришь на меня, в твоих глазах другое отражение.

Я шла домой под бледным светом желтоглазых улиц и поддувала снег, летевший сверху, – он уворачивался и мягко ложился на волосы.

Ветер стих, будто затаился. Мне было так спокойно и грустно, что даже курить не хотелось. Век бы так идти, ловя ресницами снег…

Пусть он падает, пусть он меня очистит. Пусть я снова буду дышать.

Дышать, а не задыхаться.

Дышать, а не подыхать.

– Боже, – произнёс отец, едва я показалась на пороге.

– На улице так хорошо…

– Ты похожа на снеговика! Снимай с себя всё, не то заболеешь.

Папа стащил с меня промокшие от снега куртку и сапоги. Так неожиданно – видеть, как он обо мне заботится. Навстречу выбежали мои горемычные кошки.

– Коты кормлены?

– Конечно, кормлены, а то б они меня живьём сожрали.

Точно чудеса.

Я вошла в свою комнату. За четыре месяца моего отсутствия книжные полки покрылись такой густой пылью, что их можно было использовать как записную книжку.

Когда я легла в горячую ванну, то даже жить как-то стало легче. Чтобы больше не терять меня из виду, Муссон и Марта взобрались на стиральную машину и, будто строгие надзиратели, следили за мной сверху.

Вдруг вошёл отец. Хорошо хоть, ванна с пеной!

– Папа!

– Извини. Я всё время забываю, что ты уже не маленькая. – Он виновато протянул мне кружку с глинтвейном. – Вот. Специально сделал, чтобы ты не заболела.

– Спасибо.

– Как ты себя чувствуешь?

– Сносно.

Некоторое время отец смотрел на меня с сожалением, больше похожим на жалость.

– Не ищи слов, я ни о чём не буду спрашивать.

– Спасибо, пап. Это тебя бабуля научила?

– Чему?

– Терпимости.

Папа нахмурился.

– Нет, я сам.

– Исправляешься, – похвалила я. – Ты истинный мужчина, пап: чем хуже я к тебе отношусь, тем лучше ты себя ведёшь.

Он насупился ещё больше.

– Ты стала другой.

– Да. Извини, теперь я говорю только то, что думаю.

– Хорошо, я привыкну.

– Ты тоже изменился, – сказала я и торопливо добавила: – В лучшую сторону.

– Я рад. Мне тебя не хватало.

Я не могла ответить взаимностью, хотя сегодня отец мне очень помог, и сделала напрасную попытку сменить тему:

– Глинтвейн очень вкусный…

– Матильда, может, мы снова научимся жить вместе?

Мне не хотелось ему врать, и вместо ответа я до ушей погрузила голову в воду. И кстати. Я всё равно простыла.

Дневник Ирэн

– Надеюсь, ты не будешь лопать свои таблетки? – спросил Марк, когда мы приехали домой.

– Нет! – резко ответила я.

«Я что, становлюсь такой предсказуемой?»

Он сразу лёг спать. Мне не спалось. Я вернулась в гостиную, включила плеер и с ногами устроилась на подоконнике, впившись взглядом в луну.

На глаза навернулись внезапные слёзы. Иногда так бывает оттого, что ничего уже не будет, как прежде; когда чувствуешь, что стоишь на пороге нового этапа. И вот этого момента с этой луной, этим городом и этой атмосферой больше не будет, и слёзы сами бегут по щекам.

Ничего уже не вернуть, даже если включить ту же музыку и потушить свет. Завтра всё будет по-другому, и, возможно, даже лучше, но вот так уже не будет никогда. Мне грустно оттого, что больше никогда мне не исполнится двадцать, оттого, что время не удержать, и у некоторых людей уже поздно просить прощения, а мир всё так же жесток и, кажется, не скоро станет милосерднее.

Объём эмоций в моём теле переваливал за норму и требовал выхода, выплеска. Рука сама тянулась за бумагой. Рука царапала исповедальные мои стихи… В ту ночь я написала песню. Я нашептала её на диктофон, как заклинание. Как можно тише, чтобы не разбудить Марка. У неё пока нет названия, но я точно знаю: это лучшее, что я сочинила за двадцать лет.

Дневник Жаклин

13/02/2001

Семнадцатый день рождения Ирэн мы отмечали в моей постели. Мы смеялись, шалили, пытались курить.

– Как у тебя с Ноэлем?

И. вмиг расстроилась.

– А ты как думаешь?

– Наверное, не очень, раз своё семнадцатилетие ты справляешь со мной, а не с ним. – Я погладила её по волосам. – Что, даже по телефону не поздравил?

– Смс прислал.

– Это не в счёт, – отмахнулась я. – Почему ты не бросишь этого идиота?

– Он не идиот, просто часто занят. Всё нормально, я привыкла.

– А его оскорбления – это тоже нормально? Тебе не кажется, что ты достойна большего?

– Не хочу об этом думать. – Она тряхнула головой и предложила: – Жаклин, давай напьёмся!

– Давай, – разрешила я.

– Я ещё никогда в жизни не была пьяной! Вдруг в невменяемом состоянии я буду писать ещё лучше?

Я усмехнулась. Иногда И. начисто лишена скромности. Но это только с близкими. Несмотря на талант, она феноменально не уверена в себе.

14/02/2001

После ухода Ирэн я расчесала волосы и легла спать. Послышались знакомые шаркающие шаги. Я успела спрыгнуть с кровати и задвинуть щеколду, когда за дверью раздался срывающийся шёпот Акима:

– Жаклин, впусти меня.

Я села на кровать.

– Малышка Жак, давай поговорим.

Терпеть не могу, когда он так меня называет. Терпеть не могу его писклявый похотливый голос. В двенадцать лет я тряслась от страха – так его боялась. Теперь лишь презираю.

– Малышка Жак…

– Пошёл вон, выродок, – прошипела я.

В детстве я плакала, умоляя его уйти и оставить меня в покое. Теперь посылаю матом, большего он не стоит.

Утром я проснулась от бешеных воплей Сары. В придачу она неистово тарабанила. Отлично День святого Валентина начинается…

Я нехотя открыла дверь. С. ворвалась в комнату, накинувшись на меня с криком:

– Ах ты, блудня! Он был у тебя? Отвечай!

Старая шепелявая стерва.

– Чего орёшь? У меня до уроков ещё целый час.

– К тебе приходил Аким, я слышала! В туалете его не было. Значит, он был у тебя!

– Да, он приходил, но я ему не открыла. Или ты не заметила, что моя дверь была заперта?

– Ты сделала это специально, сука. Ты закрыла её, когда он ушёл!

– Что ты хочешь, что бы я сказала? – вздохнула я. – Да, твой гнусный муженёк ко мне ходит. Уже лет шесть, как ходит.

Тётя Сара тихо съехала по стеночке вниз.

– Блудливая тварь… – зарыдала она. – Ты спишь с ним уже шесть лет?

– Совсем спятила? Да он мне нахрен не нужен. Я его еле терплю.

– Выметайся! – взвыла С. – Вырастила проститутку…

– Ты оглохла, что ли? Я же сказала, я твоего мужа к себе не пускаю. Мне от одной этой мысли противно!

– Всё равно пошла вон!

Через час я была у Ирэн – с вещами, гитарой и кошкой. Её заботливая мама накормила нас с Таис отменным завтраком.

– Что случилось? – допытывалась И., когда мы ушли в её комнату.

– Сара выгнала меня из дома. Она думает, что я сплю с Акимом. Конечно, этот противный араб, который живёт за её счёт, нужнее, чем я, – он ведь её ублажает. А стоит ей отвернуться, ко мне лапы тянет.

И. изумлённо распахнула свои голубые глазищи.

– Ты никогда об этом не рассказывала! И давно?

– Как только грудь начала расти.

– Так это… ещё в подростковом возрасте?! Какой кошмар!

– Ирэн, ты на какой планете живёшь? – усмехнулась я её наивности. – На свете нет ни одной несовершеннолетней девочки, которая ни разу в жизни не подвергалась сексуальному домогательству, хотя бы моральному. Это норма жизни.

– Я против такой ужасной нормы! Ты должна была всё рассказать тёте Саре!

– Ага, и кого б она быстрее выгнала – меня, раздражителя его члена, или его, единственного члена в её жизни? Наоборот, хорошо, что я молчала, а то меня бы тут же к матери депортировали.

– И что теперь ты будешь делать?

Я оглянулась на просторную, шикарно обставленную комнату своей подруги. Интересно, а как бы выкручивалась И., окажись она на моём месте?

– Можно мы с Таис пока поживём у тебя?

– Конечно, живите, – заулыбалась И., наглаживая мою кошку.

– Это только дня на два. Когда я сниму в Париже квартиру, то сразу съеду.

– У тебя есть деньги?

– Что-то скопила, что-то мама присылала.

– А школа?

– Какая школа к чертям собачьим? Работать надо.

И. восхищённо уставилась на меня.

– Ты такая смелая, одна – и в Париж… Прямо, как Кристина.

– Не сравнивай меня с этой безмозглой наркоманкой, – отрезала я. – Кристине от родителей досталось нехилое наследство, хоть ей и не хватило ума им правильно распорядиться.

– И у Крис был ребёнок.

– Ну это скорее минус, чем плюс.

– Значит, ты точно решила уехать?

– А у меня есть другой вариант? В Египет ни за что не вернусь. Это будет шаг назад, ступенька вниз. – Я покачала головой. – Нет, не хочу.

Дневник Матильды

14 февраля ’04

Звонки от Гилен Шийо начались со вчерашнего вечера. Сегодня они дополнились ещё и истеричными смс. Надо это прекращать, не менять же ради неё номер. На миллион сто третий раз я взяла.

– Да.

– Малыш, почему ты не отвечала? Пожалуйста, давай встретимся…

– Шика, давай по делу. Я тебя отмазала? Что тебе ещё от меня надо? – устало спросила я.

– Я хочу тебя отблагодарить!

– Хочешь меня отблагодарить – не звони мне больше никогда.

– Не смей меня бросать! – потребовала Шика. – Я же не виновата, что там шпик ошивался!

– Извини. Дело не в наркотиках. Просто я тебя не люблю.

– Но ведь это не мешало нам вместе жить! – возразила она.

– Вспомни о самолюбии. Не звони мне больше, не унижай себя…

– Давай я приеду, и мы поговорим! Скажи мне свой адрес.

– Шика, всё, отбой. Удачи.

Дневник Ирэн

14 февраля 2004 г.

I see your face in every flame

With no answers, I have only myself to blame.

Type O Negative — Blood and fire

Не люблю этот дурацкий праздник, наступающий сразу после моего дня рождения, – вся эта напускная романтика, сердечки… Глупо. Всегда «отмечала» его в одиночку. Хорошо, что Марк его тоже не жалует. Мне и так больше не нужно это чувство «антиодиночества», чувство половой наполненности моей бестолковой жизни.

Я поняла это сегодня утром. Марк пошёл варить кофе – и я проснулась, с неудовольствием обнаружив себя на чужом неприветливом диване.

– Почему ты спала в гостиной? – спросил Марк, бестактно громыхая чашками.

Я чуть не ляпнула, что написала песню, но вовремя прикусила язык.

– Я нечаянно, – пробормотала я, пряча под подушку мятый листок бумаги. – Просто телевизор решила посмотреть.

– А я уж подумал, ты со мной в одной кровати спать не хочешь.

Какой сообразительный. Марк разверзнул холодильник.

– Дрянь Господня, что за гадость?

– Это варенье из сельдерея. Надин подарила.

– И это можно есть?!

– Между прочим, сельдерей хорошо сказывается на потенции.

– А что, бананов больше нет?

– Ничего, у нас ещё перцы остались, – отшутилась я.

– Тебе кофе со сливками?

Я всерьёз задумалась.

– Да. То есть нет!

– Поздно. – Марк уже принёс со сливками.

Я взглянула на него снизу, и…

…ничего.

Мой не желанный более любовник, мой милый славный мальчик, почти брат…

Я быстро забрала у Марка чашку. Он сел рядом, и я машинально поджала ноги, чтобы они не касались его бёдер. Надо было встать, но я не успела.

Запищавший телефон избавил меня от смущения.

– Надин написала. Она зайдёт перед отъездом, – сообщила я.

– Во сколько?

– Через час.

Отхлебнув кофе, Марк поставил чашку на стол.

– Значит, у нас целый час… – Его руки недвусмысленно поползли по моим ногам.

НЕ МОГУ. Смотрю на него, а перед глазами – Матильда. Я равнодушно отодвинулась.

– У меня праздничные дни, – соврала я.

– У тебя же две недели назад прошли.

– Не две, а три, – настаивала я. – Ты, как всегда, всё перепутал.

Счетовод хренов.

Через час к нам приехала мать, в смысле Надин. После обеда я должна была проводить её до вокзала Монпарнас. Дин привезла с собой томатный пудинг со сливками, но есть его никто не осмеливался.

– Лучше бы ты что-нибудь мясное принесла, – проворчал Марк, совершив тем самым непоправимую ошибку.

Надин была готова разразиться гневной тирадой и, кажется, едва себя сдерживала.

– Надин – вегетарианка, – поспешно сказала я. – Она даже свою собаку вегетарианкой сделала. Я жила у неё, как коза на постое, – мы ели одну траву.

– Так вот почему ты вернулась из отпуска похожей на голодающую африканку?

– Наглое враньё, – спокойно возразила Дин. – Я всегда готовила вкусные и разнообразные блюда.

Дальше Марк имел неосторожность спросить:

– Ты стала вегетарианкой ради здоровья?

Надин захлёбывалась от возмущения и переполнявших её, вырывавшихся наружу слов:

– О, нет, я ещё не настолько эгоистична! Видишь это? – Она вытащила сигареты. – Я выкуриваю полпачки в день, и так уже пять лет. Я похожа на человека, заботящегося о своём здоровье? Не есть мясо ради здоровья – это всё равно, что жить ради неба. Слабовата мотивация. По крайней мере для меня. Я не ем животных по той же причине, по которой не ем людей.

– Ты приравниваешь животных к людям?! – опрометчиво придрался Марк.

– Ты прав – тут я погорячилась: людей я не люблю, животных обожаю. Свою мизантропию я никому не навязываю. Но по мне убийца животного ничуть не лучше убийцы человека. И там, и там – душа.

– Да, но у животных нет интеллекта.

Дин выразительно вскинула свои подвижные брови.

– Среди людей немало дураков – так что же нам их жрать теперь? Хотя некоторых опасных идиотов, имеющих власть и не имеющих мозгов, я бы с удовольствием казнила на мангале…

– Эй, откуда такая жестокость у жующей травку пацифистки? – ухмыльнулся Марк.

Я молча схватилась за голову.

– За «жующую травку» не убью тебя только из остаточно-положительного отношения к твоей девушке. Откуда жестокость? Ужасно надоело равнодушие. Мне просто хочется, чтобы такие, как ты, немного больше думали и не отгоняли от себя неприятные мрачные мысли. Мы отстраняемся от реальности – это не с нами, не с нашими близкими, это какая-то другая виртуальная жизнь… Ну уж нет! Надо проводить параллели между коровкой с испуганными глазами и бифштексом на тарелке, или бесхвостой лисицей и воротником на новом пальто. Если люди не могут найти в себе силы отказаться от мяса, пусть хотя бы откажутся от натурального меха и кожи. Всё это давно научились делать искусственно, хоть и не преследуя цель кого-то спасти. Пусть прогресс хоть в чём-то поспособствует действительно доброму делу!

– Ты похожа на сектантку!

– Марк, не надо…

– Ответственность! – процедила Дин. – Твоей совести знакомо это слово, Марк? Хочешь сделать какой-то минимум – не ходи в цирк, где животных калечат физически и ломают морально, не ходи в зоопарк, где животные безвинно сидят в тюрьме; не фотографируйся с маленькими зверятами-фоторабами, которые выдерживают лишь сезон, а потом их убивают. Не будет спроса – не станет предложения. Я уже молчу про охоту и рыбалку. Взять бы такого охотника да в лес без ружья…

– Надин, ты опасна для общества, – признался уже обо всём пожалевший Марк.

– А общество опасно для планеты. Такая вот у нас цивилизация.

– Кого-то она мне напоминает… – задумался Марк, когда Дин ушла на террасу курить.

– Марлен Дитрих, – мрачно подсказала я.

– Нет, она напоминает мою тётку.

– Поздравляю, твоя тётка похожа на Марлен Дитрих.

– Чем вообще занимается эта Надин?

– Она художница.

– Тогда понятно.

– Рисует эротические комиксы.

– Ещё понятней, – кивнул Марк. – Нормальные у тебя подружки. Такие же «нормальные», как и ты.

Мне было не наплевать, мне было стыдно. Я не могла справиться с давящим чувством вины за то, что они друг другу наговорили. Неизменный Марк в очередной раз испортил отношения с одной из моих подруг. Теперь и речи не могло быть о том, чтобы он ехал с нами на вокзал.

– Ты точно сможешь вернуться одна? – спросил Марк.

– Да, я справлюсь.

– Не поняла. Вы о чём? – заинтересовалась Дин.

– Ирэн боится ходить по улице в одиночку.

– Ну ты, мать, совсем зазвездилась…

– Если начнётся приступ паники, сразу набирай меня, – сказал на прощание Марк.

Мы вышли на улицу, и я автоматически надела капюшон. Надин взглянула на меня с недоумевающим ехидством.

– Да кому ты нужна?

Мы спустились в метро. В вагоне я немного расслабилась и огляделась.

– Меня так раздражают люди, которые садятся с краю, хотя место у окна свободно.

– Люди, они вообще раздражают, – заметила Дин.

При пересадке на Насьон меня вполне ожидаемо затрясло.

– Эй, я же тут, ты чего? – удивилась Надин.

– Я не от этого.

Я со страхом ожидания косилась по сторонам. А вдруг я увижу Матильду?.. Сердце забилось в бешеном ритме, а живот привычно скрутило. Я покрылась холодным потом и, вероятно, так побелела, что напуганная Дин вытащила меня на воздух. До самого Монпарнаса мы шли пешком.

– Ты уверена, что сама доедешь домой? – уже без издёвок спросила Надин.

– Доеду. Не переживай.

Как только она села в поезд, я мигом выудила из сумки пузырёк. На ладонь сиротливо выкатилась одна таблетка. Вот тут у меня началась настоящая паника… Если бы не Марк с его длинным беспардонным языком, мне бы не пришлось сейчас стоять на вокзале одной в гуще опасных незнакомцев!

Я проглотила таблетку и взяла такси. Всё прошло нормально – я упорно смотрела в окно, заставляя себя думать о том, что со мной ничего не случится, и представляла, что за рулём сидит отец. Когда моим страданиям пришёл конец, я так гордилась собой, что даже пожелала водителю хорошего дня.

Но потом передо мной встало ещё одно препятствие – супермаркет. Я должна, я должна… Хватит надеяться на Марка. Я отдышалась, заткнула уши плеером, сменив унылое кино без саундтрека на задорный панк-рок, и вошла внутрь. Однако слова Надин произвели на меня такое тягостное впечатление, что я тщательно обходила колбасно-мясной отдел. Я даже думать о нём боялась, так как сразу вспоминала картины, представшие у меня перед глазами после рассказа Надин.

Когда я, еле живая, вернулась домой, а Марк удивился, почему я не купила его любимые свиные сосиски, я не сдержалась и взорвалась криком:

– МЯСА В НАШЕМ ДОМЕ БОЛЬШЕ НЕ БУДЕТ!

Дневник Жаклин

15/02/2001

После завтрака Ирэн пошла в школу, а я осталась дома обзванивать агентства по недвижимости. В половине второго мать И. позвала меня обедать. На стол она подала рис с курицей, моллюсками и овощами.

– Очень вкусно. Как это называется?

– Паэлья, испанское блюдо. Но, если хочешь, на ужин я могу приготовить настоящий русский борщ, – улыбнулась Елена.

– О, совсем не обязательно делать это ради меня. Мне не хочется вас слишком беспокоить. Я недолго вас потесню, у меня уже наметилось несколько вариантов.

– Жаклин, какие беспокойства? Оставайся сколько надо. Мы тебя очень любим и всегда тебе рады. – Она говорила так искренне, так мягко… Никакой формальной вежливости. Фантастика.

– Спасибо.

Я смотрела на Елену и невольно задавалась вопросом. Ещё красивая, довольно молодая женщина, покинувшая свою страну ради того, чтобы просто быть женой и матерью, обслуживая мужа и дочь. Разве об этом она мечтала, приезжая во Францию много лет назад? Как же, наверное, скучно так жить…

В три часа И. вернулась домой в не самом добром расположении духа.

– Будь проклят этот чёртов День всех влюблённых! Какой идиот его только придумал?

– Он уже давно умер.

– Был бы жив – убила бы!

– Что, не позвонил?

– Даже смс не прислал.

– Ну если он тебя с днём рождения только с моего пинка поздравил, что уж про четырнадцатое февраля говорить? – сказала я, не отрываясь от колонки объявлений.

– Ты напоминала Ноэлю про мой день рождения?!

– А он про него и не вспоминал. Ты слишком хорошего мнения о его памяти. Вы встречаетесь всего полгода: у него было слишком мало времени, чтобы запомнить, когда ты родилась.

И. погрустнела ещё больше.

– Тогда я сама ему напомню, какой сегодня день.

– Ирэн, положи телефон, не позорься!

– Лучше так, чем напрасно изводить себя ожиданием. – Выхватив из сумки мобильный, И. скрылась в ванной.

Не прошло и минуты, как она вернулась в слезах.

– Он сказал, что для него это не праздник, – пролепетала она, шмыгая носом.

– Тоже мне мужчина без праздников, – откликнулась я. – Зачем он вообще тебе нужен?

– Я его люблю.

«Лучше б ты себя побольше любила», – раздражённо подумала я.

– И мне с ним хорошо, – печально добавила И.

– Конечно, хорошо. В перерывах между его злыми шутками. Он просто вымещает на тебе свои комплексы. Почему ты его не бросишь?

– Потому что ненавижу одиночество.

– У тебя ведь есть я.

– С тобой всё по-другому, – отмахнулась И.

«Приехали. Значит, ей больше нравятся мужчины…»

– А он в курсе про нас?

– Конечно, нет! – испугалась И. – Он не простит мне измену.

– Разве это измена? Я же не парень.

– Ну и что? Он презирает лесбиянок. Всегда морщится, когда их видит.

– Как будто, если в мире исчезнут лесбиянки, ему станут чаще давать, – усмехнулась я. – Другой бы ещё посмотреть попросился…

– Жаклин! – вспыхнула И. – На это уж я точно не пойду!

– Успокойся, меня твой Ноэль ничуть не прельщает. Не терплю мужиков с неоправданными претензиями.

Смену местожительства Таис перенесла относительно спокойно. Вот только Февр, сеттер И., её смертельно пугал. Из-за того, что мы с Таис поселились в комнате И., вход туда стал ему автоматически запрещён, и мы постоянно держали дверь закрытой. Но Ф., чуя кошку, всё равно пытался к нам пролезть.

Ночью собака выла под дверью и скребла лапами. Это дико нас раздражало, а Таис и вовсе сводило с ума. Она всё ждала, что этот монстр ворвётся внутрь, и, выгнув спинку, готовилась обороняться.

Очень быстро мы с И. устали и от лая, и от шипения.

– Надо что-то делать, – сказала я, забирая Таис к нам в кровать. – Я не хочу, чтобы твои родители меня завтра ненавидели. Ирэн, давай запрём твоего Февра в ванной.

– Он и там скулить будет, только ещё сильнее.

– А если дать ему снотворного, чтобы он заснул? – предложила я.

– Снотворное есть. Мамино, в аптечке. Но оно ведь для людей.

– А какая разница?

– Ну, собачий организм, наверное, как-то по-другому устроен.

– Ерунда. Просто дай ему две таблетки, и всё. Не уснёт – так хоть потише станет.

Немного поколебавшись, И. откинула одеяло и поднялась. Она осторожно выскользнула из комнаты, придерживая своего обезумевшего пса, и закрыла дверь. Судя по шлёпанью собачьих лап, она увела его за собой.

Таис наконец мирно уснула у меня под боком. Спустя некоторое время вернулась И.

– Я дала Февру одну таблетку, пришлось раскрошить и положить ему в корм.

– Хорошо. Спокойной ночи.

– И тебе того же.

Часа через четыре я отправилась в туалет. Около ванной мне встретился Ф. – он совсем не спал и вилял хвостом.

«Неужели действие таблетки уже кончилось? – удивилась я. – Надо же, какой крепкий! А если я сейчас вернусь в комнату, он последует за мной, и всё начнётся заново…»

Отыскав в аптечке снотворное, я выдавила одну таблетку. «Нет. Если ему одной таблетки на четыре часа хватает, лучше сразу две», – решила я и побрела на кухню. Раскрошив обе таблетки до состояния порошка, я смешала их с собачьими консервами и, убедившись, что Ф. начал жевать, ушла спать.

Наутро меня разбудил не столько душераздирающий, сколько ушераздирающий вой. «Опять этот надоедливый пёс!» – с досадой подумала я.

В комнату вбежала И. Оказалось, что это выл не пёс, а она.

– В чём дело?

И. с трудом могла говорить из-за душивших её рыданий.

– Февр умер! Я убила Февра!

Дневник Ирэн

16 февраля 2004 г.

Мы с Марком ехали в студию на его машине. Я смотрела в окно, изнывая от скуки.

– Почему ты не включишь радио? – спросила я.

– Оно меня отвлекает.

– Но… Если я ничего не буду слышать, я начну думать. Если я начну думать, я начну делать выводы. Если я начну делать выводы, я буду расстраиваться. Если я буду расстраиваться…

Марк молча нажал на кнопку.

– В Париже сегодня аномально холодно, целых три градуса мороза, – сообщило радио. – Не забудьте свои шапки и шарфы.

Мы записывали нашу самую хулиганскую песню «Poor lad».

– Слова «I want you, baby» должен спеть кто-то из вас, – сказала я ребятам.

– Давайте я спою! – сразу вызвался Рено. – Погоди-ка… Разве эта песня не обращение к бедному парню? Откуда там мужской голос?

– Это реплика трансвестита. Или ты текст не читал?

– Чего?!

– Рено не очень силён в английском, – оправдал его Марк.

– Мне действительно нравилась эта песня, пока я не узнал, что в ней поётся про трансвестита!

– Он упоминается только в одном куплете, – возразила я.

– Ты везде протащишь свои извращенские штуки!

– Рено, это ирония.

– Жаклин говорила точно так же. – И Рено поднял голос до максимально высокого регистра: – «Мальчики, давайте назовёмся „Девушки со странностями“, это же ирония! Мальчики, подкрасьте глаза, вы же артисты!» Не надо делать из меня голубого! Хотя бы гитарист должен оставаться гетерастом, ясно?

– Я спою эту строчку, – смирился Марк. – Пошли на запись.

Дневник Матильды

17 февраля ’04

Сегодня отец прокрался в мою комнату. Я ещё спала, кошки тем более: Муссон – на подушке, Марта – в ногах.

– Матильда, давай поговорим. – Папа опасливо сел на кровать.

– О чём? Я спать хочу… – Лениво стеная, я зарылась под одеяло.

– Я звонил Адель.

О, Господи, он ещё и Гнидель звонил.

– Она сказала, что у вас идут экзамены.

– Ой, па-ап…

– Надо что-то решать с учёбой. Ты хочешь оставаться в Сорбонне? Или что ты хочешь?

– На текущий момент я бы хотела поспать, – промычала я.

– Матильда!

– Пап, ну я правда не знаю.

– Если ты не сдашь сессию, тебя отчислят!

– Да и хрен с ним.

– Матильда! – не столько возмутился, сколько удивился папа. – Хорошо. Если ты больше не собираешься быть журналистом, может, тебе сменить факультет?

– Пап, ты такие сложные задачи с утра задаёшь…

– Довольно смешной вопрос для студентки третьего курса, но… Матильда, чем ты хочешь заниматься в жизни?

– Честно? Я хочу работать в конюшне.

– Где?!

– В нашем конноспортивном клубе. Хочу ухаживать за лошадьми.

– Может, хотя бы тренером в школе верховой езды? – с надеждой спросил отец.

– Пап, ну какой с меня тренер? Я даже кота не могу к лотку приучить.

– А твои награды, разве они ничего не значат? – Он показал на полку с кубками, которые слабо поблёскивали под слоем пыли.

– Несколько побед в юношеских соревнованиях. Кого этим удивишь?

– Ты ведь лучшая наездница Парижа.

– Была. И то среди молодняка.

Отец разочарованно покачал головой.

– Мне определённо не нравится твой настрой.

– Я сама себе уже давно не нравлюсь.

– Не понимаю. Ты же всегда была ответственной, хорошо училась…

Я села на кровати, неосторожно потревожив сон Муссона.

– Я просто тупо заполняла свою жизнь. Не останавливаясь и не думая, зачем я это делаю. Я ведь ни в школе, ни на первом курсе ни одного дня не пропустила, представляешь? Ну разве не дура?

– И что в этом плохого?

– А то, что всё это мне было не нужно.

– А что тебе нужно?

– Я не знаю. Я вообще не знаю, кто я. Внутри надлом, пустота, у меня болит душа…

– Давай ты сдашь сессию, а потом уже подумаешь о надломе и душе? – нетерпеливо перебил отец. – Пока ты не определилась со своей жизненной стратегией, ты продолжишь учиться на факультете журналистики.

– Пап, я буду самым бездарным журналистом на земле.

– Сейчас ты позвонишь своему куратору и узнаешь расписание экзаменов.

– И как я объясню своё отсутствие?

– Мы сделаем тебе справку, придумаем какие-нибудь проблемы со здоровьем…

– Про мои проблемы с законом не забудь, – ввернула я.

– Об этом деканату знать необязательно.

– Ты такой добрый стал. Жаль, что я уже не способна это оценить.

Папа отозвался мрачным вздохом.

– Я слышал, что женщинам в период депрессии помогает этот… шузинг.

– Шопинг.

– И он тоже.

– Если бы ты хоть немного интересовался моей жизнью, ты бы знал, что ходить по магазинам всегда было для меня тяжкой мукой.

Папа безнадёжно хлопнул по одеялу.

– Сидеть до утра в Интернете и валяться в постели с котами во втором часу дня – это не выход. Если есть что-то, что может вывести тебя из этого состояния, просто скажи. Новые туфли или учёба на тренера, решай сама.

– Хорошо, пап. Я подумаю.

Он вышел, закрыв дверь. Разве уже два часа? Забрав кота под одеяло, я прижала его к себе. Муссон уютно замурчал. И что плохого в «кототерапии»?..

Вчера ночью я лежала, уставившись в тот же самый полоток, что и сейчас. Но тогда мне было легче – дым сигарет плёл кружева забвения.

Через час кроватных раздумий я встала и прямо в ночной рубашке двинулась в комнату отца. Тот наводил порядок на своём столе.

– Я знаю, что сделает меня счастливой.

– Что?

– Мотоцикл.

Папа едва не скатился под стол.

– Может, всё-таки туфли?

– Нет. Только мотоцикл.

Дневник Жаклин

19/02/2001

Я встретила Париж со вздохом восторга и облегчения.

– Свободна! Свободна!

Париж промолчал, не ответив мне тем же. Ничего. Ты мне ещё покоришься.

Теперь я живу в старом довоенном доме на Порт де Версаль. Снимаю крохотную студию на бульваре Лефевр, рядом с итальянским трактиром. Это даже не студия, а бывшая комнатка для прислуги. Одна часть дома предназначена для богачей: с лифтом и красным ковром на лестнице. А другая – для бедных и тех, кто временно не может позволить себе большее.

Чтобы попасть домой, приходится подниматься на восьмой этаж без лифта по скрипучим деревянным ступенькам – да уж, потолстеть мне не грозит. В комнате имеется только холодная вода. Душ и все удобства – общие, в коридоре. В душе есть форточка, и, когда моешься, можно любоваться Эйфелевой башней, а мерзкий старикашка из дома напротив может любоваться тобой. Туалет украшает большая дыра в потолке, то есть в крыше, и поэтому там всегда смертельно холодно. Говорят, даже летом. Плюс дополнительный бонус – соседи, семья ворчливых португальцев с расистскими наклонностями. И всё это «удовольствие» за две тысячи франков в месяц.

Если пройти вниз по улице и свернуть направо, не доходя до метро, то нельзя не заметить супермаркет эконом-класса «Франпри». Три дня назад я устроилась туда кассиром. Выматывает ужасно, но это надо просто пережить.

Напротив супермаркета – японская забегаловка «Якитория», а рядом – турецкая кулинария, где продают вкуснейшие греческие сэндвичи всего за двадцать два франка. Хотя на площади Клиши они всё равно вкуснее. Одним здоровым сэндвичем можно быть сытой весь день. Ещё я покупаю страшно вредный шипучий лимонад – три франка за полуторалитровую бутылку. Жить можно. Если недолго.

20/02/2001

На следующий день после переезда я села на 80-й автобус, который идёт до Марсова поля. Из-за домов выплыла громада Эйфелевой башни, и я вышла на ближайшей остановке. Билет использовать не стала – вылезла под шумок с бабульками.

Я не знала точно, где нахожусь, и просто направилась к башне, как к маяку, огибая дома и улочки. Вот она всё ближе, попирающая небо, подавляющая и словно подминающая под себя…

Но тут моё знакомство с самой известной парижской достопримечательностью было омрачено появлением попрошайки, преградившей мне дорогу. Приняв меня за иностранную туристку, она стала по-английски вымаливать деньги:

– Please, help me. I’m ill and hungry. I need just some money.

Будучи внешне вполне здоровой восточной женщиной, она жалостливо заглядывала мне в глаза, чем несказанно раздражала.

– Пошла вон, симулянтка, – сказала я.

– Мразь, – был мне ответ.

Мороженое около Эйфелевой башни оказалось непростительно дорогим – двадцать франков, а это половина моей дневной нормы. Значит, к чертям.

Вдоволь поглазев на творение Гюстава Эйфеля, я пересекла мост и прошлась вдоль кишащей нечистотами Сены. Мимо меня проплывала яхта. На ней шумел какой-то праздник, играл небольшой оркестр, несколько пар танцевали. Двое мужчин поприветствовали меня, подняв бокалы:

– Эй, красавица, не хочешь прокатиться?

Я покачала головой.

– Не очень.

Я проводила их сочувствующим взглядом. Как-то мелко вы всё плаваете, господа… Нашли чем удивить.

Спустившись в метро, я поехала на Елисейские поля. Несколько часов я гуляла вдоль витрин дорогих бутиков, душистых кондитерских и заманчивых ресторанов. Увы, последние притягивали меня куда больше магазинов со шмотками, потому что в доме у тётки я редко наедалась досыта. Пока мне не по карману туда заходить, но когда-нибудь я смогу оплатить всё, что захочу. Пора осуществлять свои мечты. Мне уже восемнадцать. Уже, а не ещё.

Я наслаждаюсь этими последними моментами простой бесславной жизни, когда меня никто не узнаёт. Ведь скоро я уже не смогу так запросто пройтись по улице. Очень скоро, вы только подождите.

Одёргиваю себя и понимаю – как смешно… Но только так мне и остаётся вселять в себя уверенность, иначе можно сломаться. Мысли, что у меня ничего не получится, я даже не допускаю. А иначе… для чего тогда жить?

К вечеру я устала и остановилась у магазина сумок. Разброс цен на витрине варьировался от тысячи до четырёх тысяч франков. Неужели кто-то готов выложить месячную зарплату за такое, в сущности, барахло?

Скамеек не было, и я села под деревом прямо на голую землю. А вокруг – ночной Париж, туристы вперемешку с французами, аура богатства, роскоши, успеха и дорогой жизни, частью которой я не являюсь. Пока.

Ужасно быть нищей в манящем Париже. Ужасно, как нигде. Париж – красивый лицемерный город, который улыбается тебе, если ты богат, и брезгливо отворачивается, если беден.

Дневник Матильды

– Я не дам тебе денег, – отрезал папа. – На что угодно, только не на мотоцикл. Это чистой воды самоубийство.

– Когда мама отдавала меня в школу верховой езды, ты говорил то же самое.

– Что лишний раз доказывает её безумие.

Слова отца зажгли во мне такую злобу, что мне захотелось его припечатать.

– Иногда мне кажется, что ты просто хотел от неё избавиться, – тихо сказала я.

– Она была больна и опасна.

– Может, и больна, но не опасна.

В тот чёрный день я вернулась с победой – я стала первой среди юниоров. Даже не снимая своей экипировки, я поехала домой и с порога начала кричать:

– Мама, мама! Я заняла первое место!

Так я и бегала по всей квартире с золотым кубком в руках – мамы нигде не было. Отец курил на кухне.

– Где мама?

– Там, где ей будет лучше.

– Куда ты её дел?

– Матильда, успокойся…

– Неужели она так тебе мешала?!

Чтобы стереть с его лица это сводящее с ума хладнокровие, я схватила со стола его пепельницу и бросила на пол. Он только удивился.

С тех пор ничего не изменилось.

– Как ты не поймёшь? Отправив её в дурдом, ты совершил предательство! – Я никогда не говорила этого вслух и на миг испугалась собственных слов.

К моему неприятному изумлению, на отцовском лице не отразилось и тени мысли. Впрочем, как и тогда.

– А как, по-твоему, можно продолжать любить умалишённую? – поинтересовался он.

– Конечно! Любить молодых и здоровых – намного проще, не спорю. Если бы ты просто изменял, ты был бы подлецом наполовину, и мы бы с этим смирились. Но ты мог её хотя бы не сдавать в дурдом! Ты же собственными руками её заживо похоронил!

Отец смотрел на меня, как на капризную истеричку, и вины своей явно не видел.

– Матильда, твои провокации бесполезны. Я всё равно не дам тебе денег на мотоцикл.

Я в кои-то веки сказала ему то, что болело и ныло во мне четыре года, но он углядел в этом лишь подростковую блажь!

– Тогда я сама на него заработаю.

– Сама себе заработаешь на самоубийство? И каким, интересно, образом?

– Увидишь.

Я бегом вернулась в комнату и вывалила на пол всю одежду. Чёрное и серое запинала ногами в сторону. Большую часть своей жизни я проходила серой мышью, пора бы от неё избавиться… Вооружившись ножницами, я выбрала самую яркую жёлтую майку и вырезала на ней декольте. Джинсовая юбка до колен также подверглась карательной экзекуции.

Я подошла к зеркальной дверце шкафа. Матильда Баласко в жизни бы такое не надела, а Тилли Баласко – запросто. Отец с молчаливым укором наблюдал за мной с порога.

Ты что творишь?! Быстро сними это!

– Заткнись.

– Я же ничего не сказал, – удивился папа.

– Это не тебе.

– Зачем ты так вырядилась? Я думал, ты лесбиянка, а не шлюха…

– О, нет, пап, мы с тобой, конечно, похожи, но не настолько!

Наконец-то на его самодовольном лице отразились хоть какие-то эмоции. Правда, пока только гневное возмущение.

– Почему тебе так нравится надо мной издеваться? Ты находишь это забавным?

– Ни капли. Я нахожу это справедливым.

Употребив на лицо всю свою немногочисленную косметику, я поехала в ботанический магазин. Непривыкшая носить мини-юбку, я каждые пять минут пыталась оттянуть её вниз. Как ему только в голову могло прийти, что я решусь заняться проституцией?..

Перед тем, как войти, я распахнула куртку. Увидев меня, наш директор Гопшер на мгновение обмер.

– Тилли?!

– Здравствуйте.

– Тебя просто не узнать… Ты куда пропала?

– Я была в тюрьме, – честно призналась я. – То есть… в комиссариате.

– За что?!

– Не поверите. За травку. – Вот тут я слегка приврала.

В итоге директор разрешил мне вернуться в магазин при условии, что я буду одеваться так каждый день.

Дневник Ирэн

17 февраля 2004 г.

Мне надоело избегать Марка в пределах двухкомнатной квартиры, и я позвала на помощь Лорана.

– Это кто? – удивился Марк, заслышав звонок.

– Привет. – Из-за двери выплыл улыбающийся Лоран.

– Ты вовремя, я почти готова.

– Куда это ты собралась? – прищурился Марк.

Я села натягивать сапоги.

– Мы с Кроликом едем в Европейскую Долину.

– А я?

– Тебе там будет скучно.

– У Ирэн совсем нет вкуса – её нельзя по магазинам одну отпускать, – вставил Лоран.

– Неправда! – возразила я. – Вкус у меня есть, только он очень своеобразный.

– Понятно, – кивнул Марк. – Ну если она с тобой, то я спокоен. Ты же вроде гей?

Теперь возмущался Лоран:

– Нет, я не гей.

– Он пока стесняется в этом признаться… – ввернула я.

– Я не стесняюсь!

Марк с примирительной улыбкой положил руку ему на плечо.

– Да ладно, Лоран, я тебе доверяю.

– А вот и зря.

Я повелительно толкнула Лорана к двери.

– Ну всё, пошли.

– А ВОТ И ЗРЯ!

Дневник Жаклин

17/03/2001

Через месяц моего нехитрого житья у меня перегорела лампочка. Мало того, что условия и так безобразно-скромные, ещё и без света, как в пещере.

На следующий день я купила лампочку и отвёртку, значительно выйдя за пределы своего бюджета. Придя домой после работы, я была полна решимости вернуть себе более или менее цивилизованное существование. Но один немаловажный момент: после восьми вечера уже темно, а свечей и фонарика у меня нет.

Ладно… Я влезла на складной столик (другого не держим) и сняла плафон. Чтобы не спускаться, я бросила его на мягкую постель, но он перекатился и упал на пол – благо, его спас мягкий ковролин.

Ладно. Я стала откручивать лампочку, но она, гадюка, не отворачивалась. Лампочка крутится, а патрон – ни в какую.

Ладно! Решив испросить у соседей фонарик, я стала спускаться вниз… И тут столик подо мной начал складываться и падать. Я едва успела встать на ноги и отскочить, но плафон-то этого сделать не мог – стол грохнулся прямо на него и благополучно разбил.

И вот стою я в кромешной темноте с осколками стекла по всему полу и безо всякой надежды их разглядеть. Мне оставалось немногое – простоять столбом до утра или рискнуть ногами и пробраться к кровати. Я слишком хотела спать, чтобы выдержать первое, и сделала шаг. Треск и боль.

Мне повезло, до постели я добралась лишь с двумя царапинами.

19/03/2001

Впервые после своего переезда в Париж я решила навестить Ирэн в Сен-Манде.

– Ну как ты, как? – спросила она.

– Нормально. Устроилась кассиршей во «Франпри».

– Ничего, Питер Стил вообще мусорщиком начинал.

– Да уж, это очень воодушевляет, – проворчала я.

– А с жильём как?

– Халупка, конечно, убогая, но это ведь не навсегда.

– Ты молодец, я бы так не смогла, я вообще не умею переносить трудности.

И. – тепличный цветочек, она даже готовить не умеет. Ей слишком повезло с родителями. Идеальная любящая семья – никто не бьёт, никто не домогается. Уют и достаток. Она не знает, что такое жить на четыре тысячи в месяц: две – за квартиру, две – на жизнь. И потому в ней нет тупого упрямства в стремлении наверх. Зачем? В материальном плане всё стабильно. Её содержат, а она делает что хочет: пишет стишки, сочиняет песенки, учит детишек русскому языку, покупает книги и диски. Ей не нужно задумываться о деньгах. Зачем, если есть «папуля»?

Она даже не догадывается, что я приехала к ней не потому, что дико соскучилась, а потому что мне нечего есть, а её мама отлично готовит. В их доме всегда вкусно пахнет и всегда тепло. Тепло от добрых улыбок. Самое невероятное – это то, что здесь все друг друга любят.

Я не завидую, просто иногда меня одолевает возмущение. Почему так? Ей и талант, и беззаботная юность. Нет уж, пусть хотя бы талантом со мной поделится. В конце концов, я всего лишь восстанавливаю справедливость.

И. – что безголосый певец, слепой художник, безрукий писатель. Душа поёт, а голос не слушается. Для семнадцати лет И. пишет удивительные песни, но ей нужен стимул, пинок. И тут главное – не перехвалить. От излишней похвалы талант мельчает, затирается.

Как и многие творческие личности, И. имеет бисексуальные наклонности. Я позволяю ей многое, но держу на расстоянии. Мы спим, когда ей плохо, когда ей грустно, когда ей одиноко. Это вроде поощрения за интеллектуальный труд. Не могу сказать, что мне не нравится. Нравится, но с мужчиной лучше. И. слишком деликатна и женственна, чтобы «разбудить» меня. Я предпочитаю мужчин, сильных духом и бесцеремонных.

Однажды у меня будет группа, и это будет лучшая рок-группа Франции. Её участники должны быть обаятельными и талантливыми. Это так редко сочетается, что мне придётся потрудиться в поисках. Но звездой там буду я одна. К чему соперницы? Потому-то и не сложился наш квинтет с девчонками: каждая хотела затмить другую и ревновала ко всякому благосклонному взгляду, брошенному не в её сторону. Какая уж тут музыка?

Новые Strange Girls станут великой группой. Я всё для этого сделаю, ни перед чем не уступлю. А И. будет писать для нас хиты. Пока будет достаточно неудовлетворённой. Её счастье равноценно бесталанности. Когда она всем довольна, то автоматически становится бездарной.

Бездарной, глупой, бесполезной куклой.

Дневник Ирэн

19 февраля 2004 г.

Сегодня мы закончили запись. Продюсеру альбома осталось прослушать наши дубли, выбрать лучшие и свести все песни.

Отыграв последнюю студийную сессию, мы отправились в «Пристань» отмечать. И там я наконец решилась.

– Можно я скажу тост? – выпалила я, когда нам принесли вино.

– Ну скажи.

Я нервно вцепилась в ножку бокала.

– Я бы хотела сказать спасибо всем, кто меня поддерживал, стыдил и вопреки всему… любил.

– Ты так говоришь, будто в отставку собралась, – справедливо заметил Рено.

– Так и есть. Я хочу уйти из группы.

Никто даже бровью не повёл.

– Пятый, – безразлично отозвался Венсан.

– Не, четвёртый, – поправил Фабрис.

– В этот раз я говорю серьёзно! – оскорбилась я.

Рено пожал плечами и закурил.

– Если ты устала, возьми отпуск.

Нет, они совершенно не воспринимают меня всерьёз!

– Я не устала. Я не могу больше с вами работать. Это турне стало для меня очень показательным. Я узнала вас с тех сторон, которые мне просто нельзя было знать, чтобы продолжать с вами нормально общаться. Но я согласна оставаться в группе, пока вы не найдёте другую вокалистку. Вам нужна увлечённая, влюблённая в вас и в музыку девушка, которая закроет глаза на ваши пороки. Я не такая. Я поняла, что слава абсолютно не стоит тех жертв, которые я должна принести на её алтарь. Я просто не гожусь для этой роли!

– Ну и слава Богу, – вздохнул Марк.

– Ты правда рад? – не ожидала я.

– Конечно. Кто по доброй воле захочет, чтобы его девушка выступала на сцене в коротких платьицах?

– Ещё недавно ты был не против.

– Ещё недавно ты не была моей девушкой.

Я видела – он понял: главная причина моего ухода куда серьёзней. Я хочу вернуться к обычной жизни, чтобы справиться со своими страхами и избавиться от мании преследования.

Рено гневно откинулся назад.

– Так и знал, что ты нас подставишь, зараза! Но… ты ведь наша зараза.

– Неужели тебе с нами так плохо? – привязался Венсан. – Зачем сразу уходить?

– Да поймите же, я больна!

– Ты умираешь? – ляпнул Фабрис.

– У Ирэн проблемы с нервами, – пришёл мне на подмогу Марк.

– А-а, ну да.

Все прекрасно знали про мои нервы – буквально на собственной шкуре узнали.

– Я только не очень представляю, что делать с контрактом. Он заключён на три года.

– С Бернаром мы сами договоримся, – пообещал Марк.

– А что вы думаете насчёт новой вокалистки? – робко спросила я.

– Что надёжнее всего за микрофон встать мне, – к всеобщему изумлению, рявкнул Рено.

– И ты готов перекраситься в рыжий? – издевалась я.

– Иди ты!

– Но, Рено, группа называется «ДЕВУШКИ со странностями».

Тот обвёл взглядом недоумевающих коллег.

– Ну, значит, такие вот мы странные.

Воцарилась тишина.

– Не слышу восторженных возгласов.

– А ты их и не услышишь, – пробурчал Марк.

– Рэн, может, ты всё-таки ещё подумаешь? – взмолился Винни.

Дневник Жаклин

20/03/2001

На книжной полке Ирэн я с удивлением заметила ярко-розовую открытку с сердечками.

– Ноэль всё-таки поздравил тебя с 14 февраля?

– Не совсем. Я купила валентинку, он мне её подписал – и получается, что она как бы от него.

– Мне даже нечего сказать по этому поводу, – укоризненно вздохнула я.

– И правильно, не говори.

– Кстати, можно я у тебя помоюсь? У себя я делю душ с португальскими эмигрантами. Они вечно орут, если я задерживаюсь больше, чем на двадцать минут, и не успеваю насухо вытереть кафель.

– Какой ужас! Иди, конечно, хоть расслабишься. Если хочешь, можешь взять мой фруктовый…

– Возьму!

– …гель для душа.

Через час блаженного отмокания я вышла, завернувшись в полотенце И.

– Какое это неоценимое счастье – иметь свою ванну, – сказала я, открывая дверь её комнаты. – Привет.

На кровати лениво валялся Ноэль.

– Привет, – хищно заулыбался он.

– А где Ирэн?

– Пошла к консьержке за почтой.

Я сгребла свою одежду с намерением вернуться в ванную. Н. предупредительно поднялся.

– Можешь и при мне одеться, я не возражаю.

– Да, Ирэн это очень понравится.

– Она только что ушла. Ты как раз успеешь.

Меня едва не затошнило. Он попытался пристроить ко мне свои лапы, но я с размаху припечатала его ремнём от брюк. Н. схватился за лицо.

– Сука!

– Я в курсе. Так что приставать ко мне больше не рекомендую.

– Жаклин, ты уже помылась? – донёсся из прихожей крик И.

– Только что вышла! – отозвалась я и повернулась к Н.: – Не беспокойся, я ничего не скажу. Надоело уже видеть её рыдания.

И. влетела в комнату и застенчиво прижалась к своему ублюдочному бойфренду.

– Есть хочешь?

– Хочу, но не есть.

– Ой… А хотите спагетти с курицей в белом соусе? Пообедаем все вместе.

И. накрыла на троих и пригласила нас за стол.

– Я недавно была у Кристины, – доложила она. – У неё такой милый ребёнок! Он уже меня узнаёт и даже улыбается, когда я ухожу. Правда, только когда я ухожу…

– Твоя мама, как всегда, волшебница, – сказала я, доедая спагетти.

– Да, я так не умею, – признала И.

– Ты вообще ничего не умеешь, – заметил Н. – Только языком хорошо владеешь.

И. словно потухла.

– Я имел в виду твои способности к иностранным языкам, – заржал он.

– Хочешь ещё? – спросила меня И.

– Нет, спасибо, я уже наелась.

– А я себе ещё возьму. – Она встала, чтобы пойти за добавкой.

– Детка, ты что! – встрепенулся Н. – С твоей конституцией на кухню надо ходить как в музей – ничего не трогать и только смотреть.

И. неловко поставила тарелку на стол.

– Ирэн, не обращай внимания. А ты – заткнись!

Но на глазах И. уже кипели слёзы, в следующую секунду она стыдливо устремилась в ванную. Я покачала головой.

– Ноэль, какой же ты кретин.

– Вы просто не понимаете моих шуток.

– Шутки – это когда смешно, а у тебя слишком мало мозгов, чтобы там ещё поместилось остроумие.

Не найдя, что мне ответить, недотёпа Н. поднялся из-за стола.

– Стой! Ты ей только хуже сделаешь.

– Без тебя разберёмся.

– Если она тебя раздражает, значит, ты её не любишь. И какой бы идеальной она ни стала, она всё равно будет тебя раздражать. Оставь её в покое, чтобы она не тратила на тебя свою молодость.

– Зачем? Меня всё устраивает.

– Знаешь, кто ты? – Я демонстративно сжала большой и указательный пальцы. – Ты паразит, блоха.

Н. в бешенстве вскинул подбородок.

– Слушай, вали отсюда! Ты ещё не поняла, что ты здесь лишняя?

– Ты, вероятно, идиот. Потому что лишний здесь – ты. Нам с Ирэн и без тебя хорошо.

– То есть? – не понял Н.

– Мы с ней спим, – тихо сказала я. – А ты не знал?

Н. ошарашенно застыл.

– Так вот, чего ты мужиков не любишь! – вскричал он. – Да ещё мою девчонку совратила!

– Кто ещё кого совратил? – улыбнулась я. – Говоришь, Ирэн ничего не умеет? А может, это только со мной она такая нежная?

Некоторое время Н. терзался оскорблённой яростью, а потом плюнул на всё и направился к двери.

– Суки, да пошли вы обе!

Ну наконец-то.

Дневник Матильды

20 февраля ’04

Мою переэкзаменовку назначили на апрель. Пытаясь наверстать упущенное, я включила музыку и погрузилась в усыпляющий мир конспектов. И сигарета, чтобы легче было жить. Ничего против отец сказать не может – сам дымит.

У меня играли Strange Girls, когда он проходил мимо моей комнаты.

– Знакомая песня, – нахмурившись, заметил папа. – Кто поёт?

– Моя подруга Ирэн, помнишь её?

– Конечно. А стиль похож на Strange Girls.

– Ого, какие у тебя познания в современной музыке, – изумилась я. – Это они и есть. Ирэн заменила их погибшую вокалистку…

– Жаклин.

– Ты и это знаешь?

– Видел как-то по телевизору, – отмахнулся отец. – И что, Ирэн смогла пройти кастинг?

– Какой кастинг? Им ещё уговаривать её пришлось.

Папа удивлённо поднял брови.

– Какие замечательные у тебя друзья.

– Да, только мы больше не общаемся.

Его это, кажется, только обрадовало.

Дневник Ирэн

21 февраля 2004 г.

Вечером к нам заехал Рено. Они с Марком устроились в гостиной с кружками пива. Я примостилась рядом с чашкой чая.

– Как там Бернар? – боязливо спросила я. – Он больше не злится? Или, чтобы не вызывать его гнев, мне будет безопасней тоже умереть?

– Злится, конечно, но что делать? Короче, петь теперь буду я.

– Ты уверен? – строго откликнулся Марк. – Ты же плохо знаешь английский.

– Я выучу.

– У тебя нет способностей к языкам.

– А у тебя нет лидерской харизмы!

– Мы с Жаклин воевали примерно так же, – засмеялась я. – Я думала, мужчины как-то по-другому договариваются…

– Мы ещё договоримся. – Рено пригрозил Марку пальцем.

– Обязательно.

– Да пойте вы оба. Фанаты вряд ли потерпят очередную замену Жаклин.

– Не-е, я больше с бабами дел не имею, – зарёкся Рено. – Первая умерла, вторая заболела, а третья точно забеременеет – хватит!

– Менять название тоже не вариант. Опять придётся всё оправдывать иронией, – посетовал Марк.

– Только большинство-то песен чисто женские, – напомнила я. – Нужно либо репертуар менять, либо… аудиторию. Хотя Рено наверняка понравится роль новой гей-иконы.

– Нет, не понравится! – опротестовал тот. – Я поменяю в песнях все местоимения.

– Ты сначала язык выучи, – усмехнулась я, – половина наших песен на английском.

Рено грузно развалился на диване.

– Я-то выучу, Рэн, не беспокойся. А вот чем ты теперь будешь заниматься?

– Продолжу учёбу.

– И после такой жизни ты считаешь нормальным быть простой журналисткой?

– Я могу стать музыкальным обозревателем.

Рено презрительно скривился.

– Ну ладно, это после универа, а сейчас ты что делать будешь?

– Буду работать в частном порядке.

– Да? И сколько в час ты обычно берёшь?

– Двадцать евро, – уныло вздохнула я.

– Как-то дёшево ты себя ценишь.

– Нормально. Профессора берут тридцать.

– Какие профессора?

– Я про репетиторство русского, а ты про что?!

– Неважно, забудь, – ухмыльнулся Рено.

– Мерзкий пошляк!

– После такого успеха идти в учителя? Рэн, тебе не обидно?

– Нет, не обидно!

– У тебя вообще есть какая-нибудь грандиозная мечта?

– Что ты к ней пристал? – вмешался Марк. – Ты-то сам только ради девок начал играть…

– Когда?! – усомнился Рено.

– «Главная прелесть славы состоит в том, что к тебе подходят девушки, которые раньше бы на тебя даже не взглянули». Твои слова?

Рено отмахнулся, но возражать не стал.

– На самом деле мечта у меня есть, – неуверенно призналась я. – Я мечтаю выпустить свой сборник стихов, а ещё… Но это уже очень грандиозно. Я хочу стать писателем.

– Обалдеть. И что ты пишешь?

– Ничего серьёзного я пока не написала – всякие статейки, очерки, эссе…

Рено со вздохом посмотрел на Марка.

– Что-то не то с твоей подружкой. Никаких амбиций, слишком приземлённая.

– Зато ты чересчур заоблачный, – огрызнулась я.

– Может, тебе пианисткой стать? – предложил Марк.

– После бесславной карьеры в рок-группе Карнеги-Холл меня только и ждёт.

– А стихи у тебя какие? – привязался Рено. – Может, покажешь?

– Нет, это слишком интимное.

– Значит, как всему миру на критику выставлять – это нормально, а как мне одному – сразу мнёшься!

– Со всем миром я лично не знакома. А чтобы прочитать свои стихи тебе, мне придётся переступить через себя. Ты будешь неискренен, предвзят, станешь искать меня в лирической героине… Вот если б ты был чужим «случайным прохожим», тогда я легко смогла бы открыть тебе душу.

– А когда ты пела свои песни?

– Песни – это другое. Если я чувствую, что песня людям нравится, страх проходит.

– А если тебе самой продекламировать свои стихи и записать диск? – сказал вдруг Марк.

– Не знаю, – растерялась я. – Я ведь не чтец, у меня совсем не идеальная речь…

– Ну и что? Зато ты прочтёшь их так, как они должны, по-твоему, читаться.

Рено одобрительно кивнул.

– А я бы мог написать к ним музыку.

– Мы могли бы, – подчеркнул Марк.

– Хорошо, ты сочинишь музыку для стишков про любовь, а я – для чего-нибудь посерьёзнее.

– У меня, кажется, все про любовь, – задумалась я.

Рено цокнул языком и не преминул возмутиться:

– До чего же ты приземлённая!

Дневник Жаклин

20/03/2001

Встаю в семь, на работу – к половине восьмого. «Франпри» закрывается в восемь вечера. Прихожу в свою каморку уставшей и вымотанной. Одно желание – броситься в постель и забыться.

Но нет. Надо идти. Встаю, включаю радио. Плевать, что португальцы будут стучать. У нас феноменальная слышимость; иногда я слышу, как мои соседи чихают или пыхтят, занимаясь вознёй, которую они высокопарно назвали бы сексом.

Слушая их недовольные косноязычные крики, наряжаюсь, крашусь, натягиваю сапоги-чулки, в которых малость выгляжу, как шлюха, и отправляюсь в клуб. Вчера «Звезда». Сегодня «Склад». И так каждый день, кроме воскресенья. Неважно куда. Лишь бы найти их, настоящих.

22/03/2001

Вчера заприметила одного интересного парня. В десять часов должна была выступать какая-то норвежская группа, и он важно сидел на сцене, настраивая им гитары.

Я мгновенно обратила на него внимание. Отличный кадр. Белокурый демон. Пусть слишком худой, пусть явно аморальный – всё равно его будут обожать.

– Что делаешь? – поинтересовалась я, приблизившись к сцене.

– Настраиваю анкер, – жёстко отбил он, не поднимая глаз.

– А сегодня вечером?

Он возмущённо вскинул голову, и я не без удовольствия отметила, как потеплел его взгляд.

– Для тебя буду делать что угодно.

Белобрысый угощал меня коктейлями и утверждал, что для него здесь всё бесплатно. Врёт, наверное, но мне не это важно.

– Хочешь посмотреть мою коллекцию гитар? – спросил он после концерта.

– Хочу.

– Тогда поехали.

Он взял такси, хотя метро работает до половины первого. Молодец, ещё один балл в его пользу.

– Ты что пьёшь?

– Я не пью.

– Обожаю непьющих девушек. – Его губы оскалились в самодовольной улыбке. – Значит, всё пиво – моё.

Когда он выплыл из кухни с банкой пива, я как раз держала в руках его Epiphone.

– Эй, вообще-то я не очень люблю, когда трогают мои гитары, – насупился он.

– Ты же сам сказал – хочешь посмотреть мои гитары? – напомнила я.

– Так не трогать же, а смотреть. Если уж хочешь что-то потрогать… – Он поставил банку на подоконник.

Я упорно делала вид, что не понимаю. Едва он подошёл, я сделала резкий шаг в сторону.

– Ты чего? – удивился он.

Я протянула ему электрогитару.

– Хочешь, чтобы я сыграл?!

– Нет, можешь повесить её себе на шею и станцевать, – вздохнула я.

Он будто увидел меня впервые.

– Ты что, серьёзно, приехала смотреть мои гитары?

– Ну конечно. А ты собирался показать мне что-то другое?

– Да и не только показать… – расстроился парень.

Я не без брезгливости села на просаленный диван, для приличия накрытый дырявым покрывалом.

– Играй.

Час ночи, самое время…

– О’кей. – Он подключил гитару. – Что тебе исполнить?

– Что-нибудь посложнее.

– Тогда я сыграю своё.

То, что он делал с гитарой, было необыкновенно, даже учитывая его весьма поддатое состояние. Я слушала, замерев от восторга и почти не дыша. Он был прекрасен, чутьё меня не обмануло.

– Тебе нравится?

– Ужасно нравится.

«Всё, детка, теперь ты от меня никуда не денешься».

Парень улыбнулся, словно прочитав мои мысли. Хотя на самом деле он был просто пьян.

– У меня есть предложение. – Я без отлагательств приступила к делу.

– М-м, мне нравится твоя практичность.

– Я хочу собрать группу, и мне нужен гитарист.

Его рот разочарованно скривился.

– Эй, я ожидал совсем другого предложения.

– Извини, но мне сейчас не нужен мужчина. Мне, прежде всего, нужен музыкант. А как музыкант ты мне очень нравишься.

– Ты мне тоже очень нравишься, так, может, мы совместим наши симпатии более тесно?..

– Я же сказала, мне от тебя нужно только музыкальное сотрудничество.

– Хорошо-хорошо, будет тебе сотрудничество, но, может, сперва… – Он отложил гитару и бухнулся рядом со мной на диван.

– Нет. – Я сразу встала.

– Тогда зачем ты со мной поехала?! – вопрошающе неслось мне вслед.

– Чтобы послушать твою игру. Она меня удовлетворила.

– О’кей, я, может, тоже хочу удовлетворения…

Я холодно посмотрела на него сверху вниз.

– Ты совсем меня не слышишь?

– Я слышу, но ещё и вижу…

– У тебя что, давно этого не было?

– Давно. Вчера.

– Ты можешь думать о чём-нибудь, кроме секса? – рассердилась я.

– Могу, но только после секса. Хочешь группу – будет тебе группа, я ж не против, давай попробуем, но после. Я, может, тоже хочу тебе кастинг устроить.

– Если хочешь, я спою.

– Ой, вот только петь ещё не хватало. Час ночи на дворе…

– Всё, до свидания! Когда очистишь мозг от пошлых мыслей, позвони, – сказала я и ушла.

Я забила его номер под именем «Рено» и, подумав, дописала: «Не брать».

Дневник Ирэн

22 февраля 2004 г.

We are the nobodies,

We want to be somebodies.

When we’re dead,

They’ll know just who we are.

Marylin Manson – Nobodies

Сегодня позвонил Бернар Перуэн. Несколько секунд я растерянно смотрела на экран телефона, не рискуя ответить.

– Д-да.

– Доброе утро, Айрин. Рено сказал мне про твои стихи. Идея неплохая. Это вполне можно приурочить к твоему уходу. Ты же точно не передумала?

– Точно. Я не Жаклин, я не готова отдать себя музыке.

– Жаль. Нужно быть сумасшедшей, чтобы отказываться от такого шанса.

– Для меня есть вещи поважнее славы и финансового благополучия.

– Например? – недоверчиво спросил Перуэн.

– Например, гармония со своим внутренним миром…

– Понятно, – безнадёжно вздохнул Бернар. – Завтра с утра подъезжай ко мне в офис. Я приглашу пиар-менеджера. Там и обсудим, как продвинуть твой внутренний мир на внешний рынок.

Готовилась я основательно – собрала все свои тетрадки, отобрала лучшие стихотворения, отстучала их на ноутбуке, отредактировала, распечатала…

Вечером я стала читать свои творения Марку, хоть он и слушал меня не более чем вполуха.

– А это стихотворение я написала, когда познакомилась с тобой, – выразительно сказала я.

– А ну-ка? – оживился Марк.

– Догадайся о порочных моих намереньях,
О моих убежденьях,
О моих преткновеньях.
Догадайся по взгляду, по вздоху, по жесту,
Улови по контексту,
Где я спорю не к месту.
Да, я дважды надеюсь. Возможно, напрасно.
Я не буду стесняться
И буду опасной.
My hope one – что ты догадаешься, baby.
My hope two – что порочность – взаимная. Maybe.

Марк изумлённо молчал. В этой неестественной тишине мой голос прозвучал, как грохот:

– Ну как?

Ответом были его улыбающиеся губы.

– Это правда про меня? – спросил он, обнимая меня за талию.

– Ну да.

Враньё. Стихи были про Матильду.

23 февраля 2004 г.

На другое утро я приехала в офис Перуэна на улице Чайковского, любовно прижимая к себе увесистую папку. Бернар встретил меня чаем и улыбкой.

– Привет, Айрин.

– Я привезла стихи.

– Хорошо. Только давай сначала дождёмся Карла, он замечательный пиарщик – раскрутит даже бесталанную калеку.

Это замечание, вероятно, должно было вселить в меня уверенность, но почему-то напротив – испугало.

Пиарщик позвонил через десять минут. Бернар неосмотрительно включил громкую связь.

– Сегодня подъехать не могу. Может, ты по телефону расскажешь про свою поэтеску? Что она собой представляет?

Я вспыхнула. Перуэн знаком попросил меня успокоиться.

– Карл, вообще-то она тут, со мной.

– Даже так? Ладно, тогда пусть сама про себя рассказывает.

Поскольку на меня напала вполне ожидаемая немота, Бернар начал за меня:

– Она поёт в моей группе Strange Girls, сочиняет песни. Но в ближайшем будущем собирается уходить и хочет выпустить сборник своих стихов в виде аудиокниги.

– В принципе, интересно. Можно даже диск вместе с бумажным вариантом продавать. И на цене положительно скажется. Мадемуазель, как вас зовут?

– По паспорту я Ирина Ледуайен, – робко вступила я. – Офранцуженный вариант – Ирэн.

– Ирэн Ледуайен? Довольно звучно, только все будут путать с Виржини Ледуайен. Может, псевдоним придумать? Или все уже знают её исключительно под этим именем? – обратился к Перуэну пиарщик.

– Она пропела в группе всего восемь месяцев. Люди больше запомнили её как ковбойку из гей-клуба.

Я снова почувствовала себя жалкой и опозоренной.

– Прозвища какие-нибудь есть? – поинтересовался Карл. – Только приличные.

– Мордашка, – неуверенно выдавила я.

– Ух ты. Для такого прозвища надо быть очень симпатичной.

– Она симпатичная, – заверил Бернар.

Разговор становился всё менее литературным и всё более неприятным.

– Ирэн Минуа. Ничего так, – заключил Карл. – Можно поместить на обложку очень многообещающую фотографию.

– А можно без фотографии? – испугалась я. – Мне было бы спокойнее, если бы моё лицо не тиражировали…

– А это идея – поместить на обложку не лицо, а что-нибудь более завлекательное. Ирэн, какой у вас размер груди?

Я подскочила.

– Какое отношение это имеет к моим стихам?!

– Не поверите – наипрямейшее. Так что там с грудью?

– Хватит, мне больше ничего от вас не надо! – И я выбежала за дверь.

Перуэн догнал меня у лифта.

– Айрин, да постой же! Где твой хвалёный цинизм?

Я уткнула дрожащий палец в кнопку вызова.

– Я не стану терпеть, пока меня рассматривают, как бездушную вещь!

– А ты думала, мы продаём искусство? Мы продаём товар в соблазнительной обёртке, и сейчас ты тоже товар, пусть и в бумажно-цифровом варианте. А ты как хотела?

– Уж лучше никак.

– Все продаются. Все, кто зарабатывает деньги. Кто-то продаёт свой труд, кто-то – мысли…

– Кто-то – душу, – тихо продолжила я, отпустив кнопку.

– И её тоже. Только не нужно относиться к этому так мрачно, Айрин, – улыбнулся Бернар. – Сними свои розовые очки и замени их… хотя бы на сиреневые. Твой идеализм пройдёт и очень скоро. Просто получай удовольствие или хотя бы деньги.

Дневник Жаклин

22/03/2001

Сегодня я набрала во «вражеском» супермаркете еды, в том числе два йогурта. Но на кассе меня отказались рассчитать.

– Мадемуазель, вы сломали йогурт, – сухо заметил кассир.

– Что?

– Стаканчики скреплены в блок по четыре штуки, теперь оставшиеся два стаканчика никто не возьмёт.

– Я возьму. Завтра. Возможно.

– Пожалуйста, вернитесь и заберите остальные два стаканчика. Вы нарушили целостность товара.

– Но мне не нужен целый блок из четырёх йогуртов. Мне нужно только два. Где я буду их хранить? У меня даже холодильника нет.

– Мадемуазель, пожалуйста, возьмите оставшиеся стаканчики, не вынуждайте меня вызывать охрану.

– Ладно, – с ненавистью процедила я и вернулась за йогуртами, в то время как вся очередь была вынуждена меня ждать.

Идиотский магазин, идиотская страна.

Дома я обнаружила, что купленный мною салат с ветчиной оказался всего лишь варёной картошкой с помидорами в майонезе с незначительным вкраплением ветчины. Скоты!

Когда стемнело, я пошла в душ, чтобы любоваться через форточку огнями Эйфелевой башни. Завернувшись в халат, я вышла во мрак и наткнулась на соседа-португальца. Так испугалась, что даже вздрогнула.

– Bonjour, – на автомате сказала я.

– Bonsoir, – резонно заметил тот.

Вместе со мной на кассе работает Эдуард. Ему двадцать три. За глаза и не только его называют Крабом, потому что его руки похожи на клешни.

Он получил их в выпускном классе. Эд очень умён, и особенно хорошо ему всегда давалась математика. В этом он превосходил всех. Однажды у Эда был письменный экзамен, и он, единственный из всего класса, успел всё решить. Пока учителя не было, одноклассники Эда задумали устроить забастовку – мол, в экзамене слишком много трудных заданий, и, раз никто не справился, значит, виноваты не они, а учитель. Эд отказался принимать в этом участие и демонстративно положил тетрадь на учительский стол. Тогда главный зачинщик забастовки взял её, вынул зажигалку и поджёг. Эд буквально обезумел. Пытаясь спасти свой труд, он сильно обжёг руки. Из останков пальцев ему сшили по два на каждую руку.

Теперь Эд почти не может писать, зато у него осталась его гениальная голова, и он блестяще считает в уме. Но сердце обливается кровью, когда я вижу, что покупатели дают ему мелочь и с каким героическим трудом он перекладывает её в кассовый аппарат.

Дневник Ирэн

24 февраля 2004 г.

But, baby, how can I lose what I never had?

Geordie – Goodbye love

Весь день пыталась быть полезной. Обычно у нас за готовку отвечает Марк, но у меня взыграла совесть, и я решила приготовить «потерянный хлеб». Если ничего не испорчу, буду гордиться собой непомерно.

Звонила Алиса, предложила куда-нибудь сходить. Марк отпустил меня только в «Пристань грешников», потому что там я точно буду под присмотром.

Алиса явилась под ручку с Лораном. Моё изумление не знало границ.

– Чего это вы вместе притащились?

– Мы с Лораном обнаружили, что у нас много общего…

– Да, вы оба геи. Только он – обычный гей, а ты – заключённый в женское тело.

– …И начали встречаться.

Я уставилась на них, обомлев.

– А он что, не гей?.. А ты что, не гей?

– Если и гей, то какой-то неправильный, – хихикнула Алиса.

– А чего ты раньше молчал?

– Я тебе сто раз говорил, – вздохнул Лоран.

– Но… Есть вещи, которые для меня незыблемы: земля – круглая, трава – зелёная, ты – голубой…

– Я не голубой!

– Но я так привыкла! Посмотри на себя – что про тебя ещё можно подумать?

– Ирэн, – терпеливо начал Лоран, – я натурал, я совершенно обычный мужчина.

– Ага… У тебя тушь потекла. – Показываю на глаз.

– Где? – Бросается к зеркалу.

– Неужто натурал? – с большим сомнением спросила я у Алисы. – Ты хорошо проверяла?

– И не раз.

– Тогда почему ты молчал, когда мы с Маите при тебе переодевались? Почему ты нас не остановил?!

Лоран равнодушно пожал плечами.

– Возможно, я не обратил внимание.

– Честно, я разочарована. Не стану больше при тебе переодеваться.

– И не надо. Мне теперь есть кого переодевать, – важно заметил Лоран, приобняв мою подругу.

– Он придумал мне концертное платье, – похвасталась Алиса.

Я даже как-то приревновала.

– А как же я?

– Ты ведь из группы уходишь. На тебя теперь шить невыгодно.

– А разве тебе не скучно шить для скрипачки из симфонического оркестра?

– Совсем нет. Тем более что я придумал новую фишку.

– Представь себе, – перебила Алиса, – длинное жемчужно-серое платье из плотной ткани с чёрным поясом.

– Как всё мрачно. А в чём фишка-то?

– Фишка – здесь. – Лоран хлопнул себя по тщедушной груди.

– Непомерное декольте?

– Эффект торчащих сосков. Искусственный, конечно. Вроде всё прилично, концерт-то симфонический, но если приглядеться…

– О, Господи, – вырвалось у меня. – И ты согласна это носить?

– Конечно, – отозвалась Алиса, прижавшись к своему «кутюрье». – Я что угодно согласна носить. Он же гений.

– Ага, странно только, что не гей.

Хоть я не очень верю в этот союз, я всё равно за них рада. Вот и Алиса нашла своего кролика…

Через час Лоран покинул «Пристань», оставив нас с Алисой вдвоём.

– Как там твой Сирил? – полюбопытствовала я.

– Уже не мой. Теперь он – достояние шоу «Дамы полусвета».

– Смелое названьице.

– Я даже как-то пошла туда из интереса.

– А вот это зря. – Я вспомнила свой поход в гей-клуб к Андре и расстроилась.

– При виде меня он даже не смутился! Я тогда надела мини, и он издал крик удивления: «Матерь божья! Никогда не видел тебя в юбке». Я ответила: «Зато я, видно, не скоро увижу тебя в штанах…»

– А штаны ему вместе с девушками разонравились?

– Нет, на его ориентацию это никак не повлияло. Просто он отдалился, ему со мной стало тесно и скучно…

– Сама виновата, нечего было его к женскому тряпью приучать.

Алиса застенчиво опустила глаза.

– Знаю, но я так больше завожусь. – И она горячо зашептала: – Понимаешь, это так необычно, когда тебя вроде бы и женщина соблазняет, а на деле… в самый ответственный и нужный момент… у неё вдруг появляется что-то неожиданно-мужское.

– Так уж и вдруг? – засмеялась я.

– Это игра, понимаешь? Мы будто меняемся местами, перетекая друг в друга, как реки… Видишь? – Она показала свою руку. – У меня даже мурашки по коже – и это от одних только воспоминаний!

– Может, ты латентная лесбиянка и боишься себе в этом признаться?

– Человек, который заводится от поцелуя двух нарисованных парней, не может быть лесбиянкой. Да и если бы я была лесбиянкой, ты бы тут сейчас не сидела.

– Серьёзно? А вдруг ты не в моём вкусе? – веселилась я.

– Да, я помню, что ты якобы не любишь блондинок. Это то же самое, что кричать о ненависти к Beatles, – надо же выпендриться на фоне всеобщей битломании.

– А Лоран? Он соглашается на твои ролевые извращения?

Алиса сразу погрустнела.

– Честно говоря, он про них пока не знает, и я боюсь с ним об этом заговаривать. Как ты думаешь, как он к этому отнесётся?

Я вспомнила, с какой предупредительной заботой Лоран превращал нас с Маите в парней, и сказала:

– По идее, переодевание для модельера – это самая естественная вещь в мире…

– Нет, тут дело не в переодевании! Понимаешь, Сирил играл в театре, ему это было нетрудно и даже интересно. Важно ведь не просто переодеться в женщину, а перевоплотиться.

– Бедный Лоран – я уже искренне ему сочувствую…

Вдруг кто-то тронул меня за плечо. Когда я раздражённо обернулась, то увидела перед собой старательно улыбавшегося Луи.

– Привет.

– Здравствуй… – кивнула я.

– Это тебе. – Луи положил на наш столик букет, заполонив его красным заревом гербер.

– Э-э… Присаживайся, – сказала я, совершенно недоумевая, откуда он взялся.

Потом я сообразила, что мы не виделись с прошлого лета.

– Привет. Меня зовут Луи.

– Алиса.

Пока я приходила в себя, он уже успел познакомиться с моей подругой.

– Алиса, кстати, тоже на скрипке играет, – ввернула я.

– Почему тоже? – нахмурился Луи.

– Ну ты же на скрипке играешь, разве нет?

– Нет.

– Уже разучился?

– Да я и не умел.

– Ничего не понимаю. Ладно, что ты тут делаешь?

– Ирэн! – с упрёком сказала Алиса.

– Случайно увидел тебя, долго наблюдал и решил подойти.

– С чего это?

– Давайте я поеду, а вы вдвоём останетесь, – игриво предложила Алиса.

– Не надо! – отрезала я.

– Отличная идея, – оценил Луи.

– Ирэн, всё нормально, я не обижаюсь. – Алиса встала и, чмокнув меня в щёку, сбежала.

– Ну и зачем ты прогнал мою подругу? – проворчала я.

– Я недавно видел тебя в клипе и понял…

– Поня-ятно.

– Давай опять попробуем.

Как нагло и бесхитростно. В прошлом году он был куда более красноречив и загадочен.

– У меня вообще-то парень есть.

– Знаю. Мне этот Марк никогда не нравился.

– Как будто меня интересует твоё мнение.

– Ты стала бессердечной.

– Скорее реалистичной. Ты вспомнил обо мне только потому, что я стала петь в группе и вышла из тени своей знаменитой подруги…

– Не сравнивай себя с ней. Ты намного лучше Жаклин, – заверил Луи.

– Ого, ты первый человек, который думает, что я пою лучше её, – усмехнулась я.

– Я сейчас говорю не о вокальных данных, а о данных человеческих.

– Ты ж её почти не знал, – удивилась я.

Луи замялся.

– Мне и того хватило. Да, у Жаклин был удивительный голос, но вот души у неё не было ни на грамм.

Дневник Жаклин

23/03/2001

Сегодня утром, когда народу было немного, я заметила, что меня рассматривает один типчик. Я окинула его ответным оценивающим взглядом: светловолосый, ростом выше среднего, в меру симпатичный.

– Извините, мадемуазель, вы случайно не фотомодель?

Ещё и стихами разговаривает.

– Не самый оригинальный способ, чтобы познакомиться, – равнодушно отозвалась я.

– Просто у вас такая экзотичная красота, что вы наверняка умеете извлекать из этого выгоду.

Дурак! Как будто, если бы я была фотомоделью, то сидела бы в десять утра на кассе супермаркета для бедных.

– А вы случайно не барабанщик? – в лоб спросила я.

Парень растерялся.

– Нет, я фотограф.

– Жаль. А я кассирша. – Я выдала ему чек: вряд ли он может быть для меня интересен, если покупает на завтрак китайскую лапшу.

Но парень уходить не торопился.

– Не желаете поработать моделью?

– Для чего?

– Ну, прежде всего, для удовольствия, – оскалился он. – К тому же я плачу шестьсот франков в час.

Я скептически посмотрела ему в глаза.

– По тому, что вы купили, это незаметно.

Блондинчик рассмеялся.

– На самом деле деньги за съёмки платит журнал.

– Какой журнал?

– Довольно известный. Приходите сегодня вечером ко мне в студию, сделаем пробы. – Он нацарапал на чеке адрес и, улыбаясь, вернул его мне. – Во сколько вы заканчиваете?

– В восемь.

– Жду вас в девять.

Я, как обычно, пребывала в состоянии «нужны деньги, где бы взять?» и после работы поехала к фотографу. По адресу нашёлся жилой дом на улице Акаций.

– Я думала, это будет студия, а не квартира, – с укором сказала я вместо приветствия.

– А у меня студия прямо в квартире, – не растерялся блондин. – Молодец, что не опоздала. Проходи.

Он ввёл меня в своё мрачное логово и угостил кофе в пластиковом стаканчике. Под студию была оборудована половина одной-единственной комнаты.

– Тебе есть восемнадцать?

– А если нет? – с интересом спросила я. – Тогда ты меня выгонишь?

– Тогда я скажу, что тебе повезло. Фотографии несовершеннолетних стоят дороже.

– И тут порнография, – вздохнула я.

– Не порнография, а искусство эротической фотографии. Несовершеннолетних дев я снимаю в образе порочных нимфеток. Хочешь стать моей Лолитой?

– Какое счастье, что мне уже восемнадцать.

– Ты смелая, да? – Он самонадеянно погладил меня по щеке.

– Просто не хочу быть твоей Лолитой, – сказала я, сметая его руку. – У тебя есть что-нибудь получше? Кофе твой – отвратительный.

– Раздевайся. Будем фотографировать тебя ню.

– А может, полуню?

Он нарочито рассмеялся.

– Милая, ко мне очередь стоит из девушек, мечтающих сняться у меня обнажёнными, а ты ещё стоишь торгуешься.

– Что-то я не вижу эту очередь. – Я выразительно посмотрела назад.

Фотограф ободряюще заулыбался.

– Не бойся, я буду смотреть на тебя исключительно глазами художника.

– Ага, и лапать руками скульптора.

– Ладно, упрямая, начнём с полуню, а дальше, как сама захочешь.

– Сначала деньги. – Пока не заплатит, с места не сдвинусь.

Парень вытащил из бумажника три видавшие виды купюры по сто франков.

– Эй, ты говорил, что будет шестьсот, – отреагировала я.

– Шестьсот – это за полное обнажение.

– Хорошо, – сказала я и расстегнула рубашку.

Я посмотрела его кассеты и поставила Жан-Мишеля Жарра. Съёмка продолжалась час. За окном стемнело. Я начала зевать, но кофе допивать не стала. Когда блондин поправлял мне волосы, то будто случайно дотронулся до груди.

– Ещё раз так сделаешь, получишь в рожу с пол-оборота, – предупредила я. – Всё, давай остальные деньги. У меня дома кошка голодная.

– При мне сейчас нет достаточной суммы. Подождёшь до завтра?

– Началось… Гони ещё триста франков, не то я тебе всю аппаратуру разнесу.

– Странно, ты показалась мне вполне спокойной, – удивился блондин.

– Так я спокойно и разнесу.

– Хорошо. Но ты лишаешь меня завтрака.

– А ты лишил меня ужина.

Пока я одевалась, он бережно отсчитал ещё три мятые сотни. Скупердяй.

– Оставь телефон. Возможно, я ещё раз тебя поснимаю.

Проверив «гонорар», я написала на бумажке свой номер.

– Как тебя зовут? – спросил фотограф.

– Жаклин, – нехотя отозвалась я.

– А меня Луи.

– Прощай, Луи.

Дневник Ирэн

Я шла домой в тяжёлых мыслях о Луи. Я попросила его не провожать меня и больше не беспокоить.

Впереди шагала девушка, нестерпимо похожая на Матильду. Неестественно прямая спина, которая выдавала в ней верховую наездницу, скованные движения, опасливая медлительность и даже заторможенность… Всё это так раздражало меня когда-то, а теперь вызывало бурю тёплых чувств и ностальгических воспоминаний.

Но ничего уже не будет, как прежде. И я тоже не буду.

Узрев герберы, Марк насупился.

– От кого сорняки?

– Поклонник подарил.

– Какой ещё поклонник?

– Всего лишь поклонник нашей группы. Что ты так разволновался?

Я увидела, как у Марка сжались кулаки, и меня едва не передёрнуло.

– Я больше никуда тебя не пущу, – сказал он сквозь зубы.

– Перестань, это всего лишь цветы. А ты так реагируешь, будто я за них отдалась!

– А откуда мне знать, за что ты их получила? Сейчас позвоню Алисе и спрошу.

– Не надо! – встрепенулась я. – Марк, откуда столько подозрительности? Если бы я знала, то не покупала бы этот чёртов букет.

– Ты что, сама его купила? Зачем?

– Мне было грустно, и я хотела… заставить тебя поревновать.

– Я что, недостаточно ревную?!

– Теперь я вижу, что даже чересчур.

– Рэн, ты иногда такая глупая, – с облегчением вздохнул Марк.

– Хорошо хоть, иногда.

Внезапно он обнял меня и попытался расстегнуть платье. У меня мгновенно началась паника.

– Месячные, – пробормотала я, вырываясь из его рук.

– Что, опять? У тебя же на прошлой неделе были.

Вот хитрый чёрт, он что, подсчитывает?

– Да, но у меня остались боли.

– Завтра же везу тебя к врачу.

– Не надо, я вполне могу сходить сама.

– Всё, Рэн. Это не обсуждается!

– Хорошо… – обречённо протянула я.

Дневник Матильды

24 февраля ’04

После работы я заглянула в мотомагазин «Сикл Джин». М-м, сладкий запах новой кожи… Обитель моей маленькой мечты.

Я прошлась вдоль скутеров и мопедов, остановившись у гордого ряда мотоциклов. «Харлей» – десять тысяч евро. Нет, порядочным способом мне столько не заработать. А вот подержанная «Ямаха» за тыщонку – вполне по зубам.

– Могу я вам помочь, мадемуазель? – Позади нарисовался невысокий длинноволосый парень.

– Я пока прицениваюсь.

– Ямаха Вираго? Классическая модель. Девяносто девятый год. Пробег – две тысячи километров. Объём цилиндра – сто двадцать пять кубов…

– Ага, и цвет такой красивенький.

– Да уж, – хмыкнул продавец. – У вас права есть?

– Пока нет.

– А на велосипеде вы ездить умеете?

– Само собой, – кивнула я. – На трёхколёсном.

Парень уже вовсю улыбался, чтобы не засмеяться.

– Может, вам сперва освоить двухколёсный?

– А то, что я чемпионка Парижа по конкуру, позволит мне как-то миновать данный этап?

– Серьёзно? – Он поднял брови.

– Да, но это было в две тысячи первом году.

– То есть вы решили поменять живого коня на железного?

– Нет, просто мне девятнадцать, у меня депрессия, неразделённая любовь, и я не представляю, что делать со своей жизнью.

– Понятно, тебе хочется бунтовать…

– Или врезаться и красиво умереть.

Больше продавец не улыбался, и мне стало неловко.

– Я пошутила. Жизнь – это очень грустно. И, если не смеяться над собой, можно просто сдохнуть, правда?

Сменив лёгкое остолбенение на искреннюю жалость, парень протянул мне руку.

– Меня зовут Седрик.

– Тилли.

– Если хочешь, я могу квалифицированно научить тебя управлять мотоциклом, – улыбнулся Седрик.

– Спасибо, но я уже записалась в мотошколу.

– Для тебя мои уроки бесплатны…

– Я лесбиянка.

– Тогда пять евро в час.

Я не сдержала смех.

– Наконец-то и я начинаю сталкиваться с гомосексуальной дискриминацией.

Дневник Ирэн

25 февраля 2004 г.

На следующий день Марк записал меня к гинекологу и, вопреки всем моим сопротивлениям, отвёз в клинику.

Меня принимала благодушная женщина лет сорока. Марк порывался зайти вместе со мной. Жаль, не догадался пойти вместо меня.

– Молодой человек, будьте добры, подождите вашу даму в приёмной, – учтиво сказали ему.

– Разве мне нельзя тут быть? Я бы мог её поддержать…

– Жди за дверью! – прошипела я.

– Какой заботливый юноша, – отметила врач, когда он ушёл. – Вам очень повезло.

– Угу, невероятно.

Она благоговейно склонилась над анкетой.

– Ваше имя и возраст?

– Ирина Ледуайен, двадцать лет.

– Половая жизнь?

– Как повезёт.

– Аборты?

– Боже упаси.

– Когда в последний раз была менструация?

Я честно задумалась.

– По телефону ваш молодой человек сказал, что у вас сейчас девятый день цикла.

– Ну да, ему, конечно, лучше знать, – проворчала я.

– Что беспокоит?

– Откровенно говоря, ничего.

– Тогда плановый осмотр. Вот ширма. Раздевайтесь и… располагайтесь. – Она махнула рукой на жуткий пыточный агрегат под названием «гинекологическое кресло».

Я вздрогнула и умоляюще посмотрела на врача.

– Мадам, на самом деле я здорова.

Та победно улыбнулась.

– Поверьте, с нашей экологией нет абсолютно здоровых женщин.

– И абсолютно счастливых тоже нет, – вырвалось у меня.

– Не стесняйтесь, Ирина, раздевайтесь.

Меня начало трясти, а потом я услышала свой умоляющий голос:

– Мадам, по правде говоря, всё, что мне нужно, – это справка о заболевании, которое требует долгого лечения и при котором совершенно противопоказан секс.

Дневник Жаклин

24/03/2001

Когда я смотрю на Краба, мне нестерпимо хочется сделать для него что-то хорошее. Это не жалость. Среди людей мало кто удостаивается моей симпатии, и если она есть, то она действительно заслужена.

Я знаю, что у Эдуарда никогда не было девушки и он не пытается это изменить. Думает, что не способен вызвать любовь.

Вчера вечером я подошла к нему и предложила вместе пойти домой. Сам бы он никогда до этого не додумался. Вместо ответа Эд вытаращился на меня со спасительной ухмылкой. Бедняга, всю жизнь в ожидании подвоха.

– Ты где живёшь? – спросила я.

– На Конвансьон.

– Там есть кинотеатр. Может, сходим?

– Да, у меня по инвалидности как раз скидка, – усмехнулся Эд. – Если честно, Жаклин, я не очень люблю кино. Там всё не так, как в жизни. Не так, как в моей жизни.

– А как насчёт кафе? Их ты тоже не любишь?

Эд принуждённо засмеялся.

– Угадала. Не люблю, когда на меня смотрят со смесью жалости и интереса.

Очевидно, эти резкие слова были скорее обращены в мой адрес, чем в адрес каких-то абстрактных людей.

– Хорошо, – кивнула я. – Тогда пошли ко мне.

– Извини, восемь этажей нам придётся подниматься пешком, – предупредила я, когда мы оказались в кромешной тьме «половины для слуг».

– Да ничего, у меня же руки покорёжены, а не ноги. Слушай, Жаклин, зачем тебе это надо?

– Что это?

– Звать меня к себе.

На трясущихся перилах он случайно коснулся моей руки и тут же убрал ладонь.

– Просто мне одиноко.

– И тебе всё равно, кого приглашать?

– Нет, ты будешь моим первым гостем, – легко призналась я.

– Ты живёшь одна?

– Нет, с кошкой.

– А парень у тебя есть?

– Мне сейчас не до парней.

Я вытащила ключ и, нашарив в темноте свою дверь, открыла её. В полумраке торчал тонкий хвост трубой, Таис встретила нас голодным мяуканьем. Я сняла пальто и насыпала ей корма.

– Проходи, – сказала я Эдуарду. – Ты, наверное, тоже есть хочешь?

– А чем накормишь?

– Вчера варила суп. – Распахнув окно, я достала с жёлоба кастрюльку.

– Ты живёшь без холодильника? – изумился он.

– Да, скоропортящиеся продукты я храню за окном. Пока холодно, сойдёт.

– Но ведь скоро лето.

– Ничего, выкручусь.

Я подогрела на плитке суп и разлила его в две тарелки. Примостившись на краю моей кровати, мы стали ужинать.

Конец ознакомительного фрагмента

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.