XV
К осени Анна Акимовна очень ослабела. Дни стали холоднее; дожди пошли. Вот перед покровом денек выдался ясный и теплый. Вышла Анна Акимовна на солнышко погреться: все она зябла. И сидела она в саду, под липою, работала. Время хоть осеннее было, и уж деревья лист разноцветный роняли, а хорошо еще в саду было: ягоды алели на шиповнике, белели пожелклые березы, и дуб еще зеленел… Хорошо было в саду, Анна Акимовна сидела и работала. Я приходила ее обедать звать – не пошла.
– Не хочу, – говорит.
Слезы у меня навернулись, что сидит она такая тихая-тихая.
– Анна Акимовна! – говорю. Бросили б вы эту работу, отдохнули б немножко!
– На что бросать? – отвечает. – Кончать надо! Постояла я около нее, постояла.
– Славный день сегодня какой, Анна Акимовна, тепло.
– Тепло, – отвечает, – славный день.
Хоть бы она пожаловалась, хоть бы без слов заплакала! Нет! Хотелось мне обнять ее да приголубить; спросить хотелось, что болит, да я не посмела и ушла от нее с тяжелым сердцем, с тоскою.
Под вечер опять я побежала к ней в сад. Ее нет уж там. Я в хоромы, в девичью – нету.
Спрашиваю Мишу:
– Миша, не видал ты Анны Акимовны?
– Видел, – говорит, – она в свою поветку прошла.
А у них была поветка во дворе, где свое добро хранили.
Стучусь я в поветку – никто не подает голосу мне. Толкнула я тихонько дверь и вхожу; за мной и Миша.
Лежит Анна Акимовна холодна и мертва. В руках крест сжала, и такое лицо прозрачное да бесстрастное, словно восковое. Видно, что знала она, ведала, когда умереть ей: чистым полотном скамью застлала, и образ поставила себе в голову, и убралась, нарядилась.