XIV
Анна Акимовна сохнет да тает не по дням, а по часам. А спросишь, – «здорова», говорит, и работы своей не бросает, работает. Глаза у ней большие такие стали, щеки впали и такой яркий румянец на щеках играл. Плакать она не плакала никогда: покойна была, только уж такая тихая да печальная! Бывало, как войдет, о чем бы ты ни вел речь веселую, – слово твое замрет и сердце заноет. Даже барыня стала замечать и спрашивать:
– Чего ты, Аннушка, так худеешь? Ты у меня выздоравливай, пожалуйста! Вот еще умрет, – беда тогда! Останусь я без ней, как без рук! Полечись-ка ты, Аннушка!
– Я здорова, сударыня.
– Ну, не худей, если здорова.
Ефим опять жесточе, да жесточе с нею, да угрюмей. Постарел-то он как за это время! Такие морщины глубокие его лицо избороздили! Не те уж глаза живые, – угрюмый, горящий взгляд; усмешка язвительная, слова насмешливые да едкие, а как засмеется – мороз по коже подирает, такой хохот его недобрый…