XI
После этой размолвки последней вдруг Ефим повеселел; прихорашивается все, прибирается. Часто стал со двора, из дому отлучаться; а из дому идет – песни поет; домой ворочается – с песнею. И все пел он:
Притихла Анна Акимовна, и не слышно ее. Тихонько себе работает, а в свободный часок к вечерне идет, и все в уголку становится, в сторонке, и молится.
– Что барыня? – спрашивает меня Ефим одним вечером. Все мы в людской были; Анна Акимовна гладила. – Примет она меня?
– Да отчего ж не принять! – говорю. – А вам что?
– Да вот милости хочу просить.
Анна Акимовна слушает.
– Так и быть, – говорит Ефим, – надо вам признаться: жениться я хочу. Уж вы, Анна Акимовна, старого гнева не помяните, не обидьте мою суженую. Девочка славная!
Анна Акимовна побелела вся, и губы у ней задрожали. Не ответила ему ничего и вышла.
Ефим усмехнулся ей вслед и песенку стал насвистывать.
Легла барыня спать. Бегу я в людскую, слышу – на лестнице кто-то плачет. Смотрю – Анна Акимовна. И как уж она горько плакала-рыдала! Я тихонько мимо ее пробежала; она меня и не заметила. Ужинать Анна Акимовна не пришла.
– Что это нашу Анну Акимовну от еды отбило? – говорит Ефим, да так лукаво посматривает и весело.
– Я видела – она плачет на лестнице, – говорю я ему.
– Плачет? – вскрикнул.
После ужина он сейчас выюркнул за двери. Мы с Мишею переморгнулись – себе за ним. Он прямо к хоромам; стал, послушал – плачет. Он туда. Месяц светит ярко, и лестница светла; а Анна Акимовна в темный уголок забилась. Он туда к ней – и обнял ее крепко, и целовать стал.
Как ахнет она! Глянула на него, узнала, да так и обвилась руками около его шеи и плачет-плачет!
Он ее на руках вынес из того уголка. Она вырываться – не пускает; поставил против месяца света.
– Ага, купеческая дочка, Анна Акимовна, – промолвил. – Теперь ты моя!
И так вымолвил, словно он врага своего лютого полонил, и у самого слезы две скатились, и такая усмешка злобная! Страшно и чудно на него смотреть тогда было.
Анна Акимовна только руками закрывается да плачет-плачет!