IV
В Ессентуках была привольная жизнь, почти ничем, кроме дороговизны, не отличавшаяся от прежней. Кавказские горы понравились Люде еще больше, чем швейцарские. Альфред Исаевич, как всегда веселый, любезный, галантный, кое с кем ее познакомил. В пансионе жильцы заключили было соглашенье: о политике не говорить, а то леченье печени не поможет. Все же говорили. Большинство возмущалось «Преждевременным правительством», Люда его защищала, дон Педро занимал среднюю позицию: «Люди прекрасные, конечно, государственного опыта у них не хватает. Государственного опыта!» – внушительно объяснял он. Люда подтверждала: «Разумеется! Откуда же у них при царском строе мог бы взяться государственный опыт?» – «А если опыта нет, так не лезли бы! – сердито говорили другие. – И уже во всяком случае при царском строе война велась лучше. Калуща и Тарнополя не было! Присяжным поверенным надо заниматься адвокатурой, а промышленникам – промышленностью!» Альфред Исаевич разъяснял, что` было верно в словах Люды, а что` в словах других.
Он аккуратно пил воды, строго соблюдая предписания врача, к которому ходил два раза в неделю с бодрым и вместе озабоченным видом. После вод и прогулки, на веранде в парусиновом кресле, читал письма от жены, каждое перечитывал два-три раза. Затем читал петербургские и московские газеты; при этом ахал, пожимал плечами и что-то бормотал, – Люда всякий раз удивленно на него смотрела, иногда даже с испугом, если он ахал уж слишком громко:
– Может быть, убили Керенского, Альфред Исаевич? Или нашли и арестовали Ленина? Или Вильгельм покончил с собою? – спрашивала она. Он только нетерпеливо отмахивался и бормотал: «Что делается! Что делается!»
За обедом ему подавали диетические блюда, изготовлявшиеся по особому заказу. Вина он «временно не пил», что для него большим лишеньем не было. Толковал новости обычно в оптимистическом духе. Сообщал сведения о действии вод, о своем весе, о словах врача.
Раза два они ездили в Кисловодск. Побывали также на месте дуэли Лермонтова. Дон Педро говорил, что Лермонтов был величайший поэт России после Пушкина, и очень ругал Мартынова, – «как только у него могла подняться рука на такого человека!».
Но совершить с Людой классическую поездку по Военно-Грузинской дороге Альфред Исаевич решительно отказался:
– Нет, дорогая, поезжайте одна. Вы, слава Богу, совершенно здоровы, а я тут все-таки лечусь. Доктор вчера сказал, что мне необходимы еще двенадцать соляно-щелочных номер четыре и пять серно-щелочных номер девятнадцать.
– Да плюньте вы и на соляно-щелочные, и на серно-щелочные! Вы тоже совершенно здоровы, и все это одно надувательство!
– Профессор Сиротинин находит, что не надувательство, а вы, дорогая, говорите, что надувательство! И потом чего я не видел на вашей Военно-Грузинской дороге? Верю, верю, Дарьяльское ущелье – чудное ущелье, и Терек – чудная река, и горы там чудные, я знаю. Но разве здесь плохие горы? Разве Подкумок плохая река? И разве я не могу обойтись без царицы Тамары и ее замка? Кстати, кто она была? Злодейка?
– Напротив, мудрая героиня! По народному преданью, она теперь спит в золотой колыбели.
– Неужели? Ну, пусть спит в золотой колыбели и дальше, – согласился дон Педро. – Только я ради нее не согласен трястись два дня в экипаже и бросать для этого леченье. Доктор мне сказал: самое главное – регулярность.
Так он и не поехал. Люда решила отложить поездку до конца своего пребыванья в Ессентуках. Она немного обленилась. Кухня в пансионе была прекрасная, кахетинское вино тоже скрашивало жизнь. После завтрака она спала часа два; перестала заботиться о «линии», да и не очень полнела.
– А вы сколько же еще здесь пробудете, дорогая? – уже незадолго до своего отъезда спросил Альфред Исаевич.
– Мне торопиться некуда. И денег у меня впервые в жизни больше чем достаточно.
– Больше чем достаточно никогда не бывает. Разве у Ротшильда? Но вы правы. Если б не газета, я тоже остался бы до половины октября. Ведь здесь рай земной, тишь да гладь, Божья благодать. А какой воздух!
– Кооператоры сами советовали мне не торопиться.
– Какой превосходный и культурнейший институт кооперация, я всегда это говорю! Посидите здесь до конца месяца. А зимой я вас навещу в Москве. Так было с вами здесь приятно!
– И мне тоже, Альфред Исаевич. Я вас аб-бажаю! – сказала Люда и вспомнила, что Джамбул когда-то на это отвечал: «Это надо доказать».
– Это совершенно взаимно, – осторожно-галантно ответил дон Педро.
Он уехал, но другие знакомые оставались. Погода была еще хорошая, и Люда решила остаться в Ессентуках до конца октября. Случился однако всемирный сюрприз. Как-то под вечер на водах распространился слух, что в Петербурге началось восстание – большевики, будто бы, побеждают и могут прийти к власти! Это паники, впрочем, не вызвало: «Если и придут, то через неделю будут свергнуты, и тогда их, наконец, перевешают!»
Люда хотела тотчас уехать в Москву, но знакомые отсоветовали: «Лучше переждите неделю-другую. Да теперь и не доедете. Говорят, поезда и до Ростова не доходят».
Неделя-другая затянулась. На водах уже существовал Совет рабочих и солдатских депутатов, хотя в Ессентуках не было ни рабочих, ни солдат. Этот Совет получил сообщение из столиц и готовился к решительным действиям. Однако ничего страшного еще не происходило. Жизнь в пансионе шла по-прежнему. Только кухня стала менее обильной, на столики в столовой больше не ставились цветы, и хозяин-доктор, подумав, убрал со стены портреты Достоевского и врача Нелюбина, когда-то изучившего и описавшего ессентукские воды (он был в мундире).
Возвращаясь в пансион к завтраку, Люда встретилась с человеком, лицо которого еще издали показалось ей знакомым. Он тоже на нее взглянул, очень учтиво поклонился и нерешительно к ней подошел:
– Извините меня. Вы, конечно, меня не узнаете? Я когда-то заходил к вам в Куоккала. Собственно не к вам, а к Джамбулу, но его не было дома, и я разговаривал с вами, – сказал он. Говорил с грузинским акцентом.
– Как же, как же! – радостно вспомнила Люда. – Вас тогда было трое.
– Так точно. Вы совершенно не изменились.
– Будто?.. Да, помню, отлично помню, вы заходили к Джамбулу… Вы сейчас спешите? Не хотите ли тут немного посидеть? Вот как раз и скамейка.
– Очень рад.
– Прежде всего, познакомимся по-настоящему, – сказала, садясь, Люда, – ведь мы друг друга и не знаем. Я Людмила Ивановна Никонова, теперь отдыхаю в Ессентуках, живу в Москве, работаю в кооперации. А вы кто?
Он назвал себя. Фамилия у него была на «швили».
– Я был в последние месяцы в Петрограде членом Национального грузинского комитета. Мы помещались на Фурштадтской, в доме, любезно, по соглашению, предоставленном нам графиней Софьей Владимировной Паниной, – сказал он, медленно и особенно отчетливо, с видимой заботой о точности, выговаривая каждое слово. Из того, что он назвал имя-отчество и даже титул графини, Люда заключила, что он во всяком случае не большевик. Ей и хотелось поскорее узнать о Джамбуле, и казалось не совсем удобным спросить с первых слов. Немного и боялась ответа. – Я здесь проездом в Тифлис.
– В Тифлис? Быть может, там увидите Джамбула?
Он посмотрел на нее удивленно.
– Джамбул давно живет в Турции.
– В Турции? – «Слава Богу, значит, все-таки жив!» – Что он делает в Турции?
– Занимается «земледелием и скотоводством», как писали о древних народах в школьных учебниках, – ответил, улыбаясь, новый знакомый. – Мы надеемся, что он к нам вернется.
– Извините меня, кто «мы»? Но прежде скажите, как ваше имя-отчество?
– Кита Ноевич… Пожалуйста, не сердитесь, если режу ваше русское ухо, и не смешивайте с гоголевским Кифой Мокиевичем… Вы, вероятно, знаете, что Грузия и другие кавказские земли теперь отделяются от России. По крайней мере, впредь до Учредительного собрания и падения большевиков. – «Вот как?» – подумала Люда. – Я и хотел сказать, что, быть может, Джамбул согласится работать с нами на мирной ниве государственного строительства. Но это только мое пожелание. Беда не в том, что он давно стал турецким подданным: мы его тотчас приняли бы в наше гражданство. Но не скрою от вас, он, по слухам, совершенно переменил убеждения и стал консерватором. Джамбул еще задолго до войны написал об этом той даме, с которой я к вам, если вы помните, являлся в Куоккала. «Душка этот Кита, но говорил бы скорее», – подумала она. – И видите ли…
Он рассказал, что` тогда писал Джамбул. Люда слушала, разинув рот. «Джамбул – турецкий помещик! Консерватор и читает Коран!.. Той написал, а мне нет!..»
– Знаете что? – перебила она его. – Сейчас в моем пансионе завтрак, пойдем ко мне, а? Вы мне доставите большое удовольствие, а кухня у нас недурная. Сегодня пилав!
– Буду весьма рад и искренно благодарю вас за приглашенье. Я только сегодня приехал и именно шел в ресторан… Так вы ничего этого не знали?
– Решительно ничего, – ответила Люда. «Конечно, он не может не знать, что мы давно с Джамбулом разошлись». – Он мне не писал… Мой пансион в двух шагах отсюда, вон там на углу.
За завтраком он записал для Люды сложный адрес Джамбула, поговорил о политических делах, был очень мил и любезен.
– Вы твердо решили вернуться в Россию, Людмила Ивановна? Да как вы теперь туда проедете?
– Скоро все наладится.
– Не думаю, чтобы скоро. Все говорит за то, что большевики временно одержали победу…
– Ось лыхо!
– Разве вы украинка? – поспешно и как будто с радостью спросил Кита Ноевич.
– Нет, я великоросска. Что же это будет! Здесь мне делать нечего, и помимо всего прочего я не богачка.
– Здесь действительно делать нечего, – сказал он, подчеркнув слово «здесь». Спросил Люду, какую должность она занимала в кооперации, любит ли это дело, как относится к меньшевикам. Спросил, замужем ли она.
– Нет, я совершенно одинока. У меня и в Москве близких людей очень мало, только Ласточкины. Вы, верно, слышали о них!
Он действительно слышал о Дмитрии Анатольевиче и имел с ним общих знакомых.
– Повторяю, я не думаю, чтобы вы скоро могли вернуться к работе в России. Разве только если вы склонитесь к большевикам? – спросил он, внимательно на нее глядя.
– Я? К большевикам? Никогда в жизни!
– Есть вдобавок основания опасаться, что кооперация в России скоро будет большевиками прикончена. А вот мы непременно ею займемся по-настоящему. Отчего бы вам не поработать у нас? Работа для вас нашлась бы… Вы удивлены? Почему же? Мы охотно будем предоставлять работу русским, не требуя от них принятия грузинского гражданства.
– Я действительно удивлена… И, разумеется, такое требованье было бы для меня совершенно неприемлемо.
– Я понимаю. Но мы, грузинские социал-демократы, очень терпимы. Лишь бы вы не были реакционеркой или грузинофобкой…
– Разумеется, я не реакционерка и не грузинофобка!
– Это все, что требуется. Не скрою от вас, я, верно, скоро получу у нас в Тифлисе должность. Может быть, и немалую, ввиду моего долгого стажа, – добавил он с улыбкой, – и я почти уверен, что легко нашел бы для вас работу. Подумайте. Я прекрасно понимаю, что такое решение сразу принять нельзя. Но если вы решите пока в Россию не возвращаться, то дайте мне знать, и я легко достану вам пропуск.
– Признаюсь, это очень для меня неожиданно… Во всяком случае я вам искренно благодарна.
– Подумайте, осмотритесь. Отказаться вы можете и позднее.
– Это так. Я вам пока ничего ответить не могу… А как вы думаете, могла ли бы я написать Джамбулу?
– Разумеется, во время войны это невозможно: каким образом дошло бы письмо? Однако война верно скоро кончится. У нас многие думают, что, как это ни печально, а Германия уже победила.
– Ну, это бабушка еще надвое сказала!
– Во всяком случае, тотчас после окончания войны вам легко будет снестись с Джамбулом. Мы и сами, верно, тогда ему напишем. У нас его всегда очень ценили. Он мужественный, энергичный человек и был бы прекрасным работником.
– Конечно, – согласилась Люда. «Мужественный – бесспорно, а прекрасный работник едва ли, он лентяй», – подумала она.
– Только вряд ли он согласится. Джамбул все правительства терпеть не может, и еще вдобавок слишком насмешлив. Он и не социалист, и не консерватор, а по природе анархист, – сказал он с улыбкой, наливая вина в бокалы.
