VII
В поезде после границы был небольшой спор – где остановиться в Петербурге. Джамбул предлагал «Европейскую». Когда у него были деньги (а они бывали у него почти всегда), он ни о какой экономии не заботился. Хорошие гостиницы и рестораны, еще больше дорогие костюмы, галстуки, тонкое белье улучшали его настроение, и без того обычно очень хорошее.
– Нет, не хочу. У меня ведь нет богатого отца, – сухо отвечала Люда. – Ох, не похож ты на русского революционера.
– Я и не русский революционер, – сказал он. Теперь это подчеркивал все чаще.
– Знаю, слышала. Остановимся в какой-нибудь недорогой гостинице.
– Пожалуйста. Хоть в ночлежке, – согласился он. В последнее время во всем ей уступал. – Я могу жить и как кинто.
– Зачем как кинто?
Прежде Люда часто его себе представляла в наряде джигита, при украшенной золотом и серебром гурде, в бешмете и в чувяках; вспоминала такие слова, известные ей по романам. Иногда ему это говорила. «Да это для меня самый естественный костюм. Такой носили все мои предки», – отвечал он.
Они выбрали гостиницу, среднюю между «Европейской» и ночлежкой. Там оказался знакомый: начинающий журналист Альфред Исаевич Певзнер, благодушный, веселый человек. Он в том же коридоре снимал крошечную комнату. Всего с полгода тому назад приехал из провинции в Петербург, но уже имел связи, знал все, что делается и в «сферах», и в левых кругах, и в правых кругах. Печатал репортерские заметки в либеральных газетах, – революционные недолюбливал. Пока зарабатывал мало, но как раз только что получил в большой газете должность репортера. Подписывался буквой П. и придумывал себе псевдоним.
– Как вы думаете, «Дон Педро» это хорошая подпись? – спросил он Джамбула, который, как и Люда, охотно с ним болтал.
– Превосходная! – ответил Джамбул. – Однако, по-моему, «Дон Педро ди Кастильо Эстрамадура» было бы еще лучше.
Певзнер благодушно махнул рукой.
– Хотите с Людмилой Ивановной побывать в Государственной Думе? Я всех там знаю и на сегодня легко получу для вас билеты. Теперь наплыв уже меньше, чем был в первые дни.
– Говорят даже, что это богоспасаемое учреждение скоро прихлопнут, – сказал Джамбул.
– Типун вам на язык! На днях кто-то из кадетов назвал самую эту мысль кощунственной.
– Отчего же не повидать такую святыню? Ведите нас туда.
Заседание оказалось скучноватое. Знаменитые кадеты не выступали. Ругали правительство серые крестьяне, трудовики. В ложе министров был только министр внутренних дел Столыпин, о котором уже много говорили в России. Но он тоже не выступал и скоро уехал. Люда, опять оживившаяся в Петербурге, была довольна, что попала в Думу: еще никогда ни в каком парламенте не была. Певзнер показал ей Столыпина.
– Восходящая звезда на бюрократическом горизонте! Оратор, что и говорить, прекрасный. По слухам, скоро будет главой правительства.
– В самом деле осанистый, импозантный человек. И сюртук ему к лицу, это бывает редко, – сказала Люда. – Жаль, что зубр.
– Он только полузубр.
– Ох, и скука в этой «Думе народного гнева», – зевая, сказал Джамбул.
– Муромцев сидит на председательском кресле, как Людовик Четырнадцатый на троне. Нет, Государственную Думу не разгонишь. Слухи об этом, вы правы, идут. Я могу вам даже сообщить, как революционеры решили на это ответить. Они чудовищным по силе снарядом взорвут Петергофский дворец, – шепотом сказал Певзнер.
Люда признала, что в Финляндии «износилась», и заказала себе два платья, – одно из них вечернее, хотя никаких «вечеров» не было и не предвиделось. К обеду надела дневное, недорогое, но, она знала, очень удачное. Вопросительно взглянула на Джамбула. Он даже не сразу заметил, что это новое платье. «Прежде тотчас замечал! – отметила Люда. – И хуже всего то, что мне все равно, нравится ли оно ему или нет. Да, идет дело к концу, и мне тоже все равно. Или почти все равно».
Дня через два Джамбул вернулся в гостиницу взволнованный и сердитый. Люда таким его не видела.
– Что случилось?
– Случилось то, что мне сегодня передали совершенно невероятную историю! О Ленине! Помнишь, ты мне рассказывала, что ты у твоих Ласточкиных – или как их там? – встречала двух молодых революционеров со странными фамилиями: Андриканис и Таратута?
– Не встречала, а один раз встретила. Так что же?
– Представь себе, говорят, что Ленин их женит на двух сестрах Шмидт. Это племянницы Саввы Морозова, богатые купчихи.
– То есть как Ленин «женит»? Зачем?
– Эти господа обещали ему, что если женятся, то отдадут приданое партии!
– Не может быть!
– Мне сообщили из достоверного источника. Я тоже не хотел и не хочу верить. Ленин на многое способен, но все-таки не на такую гнусность. И таких революционеров, которые женились бы на приданом, без любви, по-моему никогда не было. Ведь это граничит уже с сутенерством.
Люда смотрела на него смущенно, точно она отвечала за Ленина и за обоих женихов.
– Все-таки не надо преувеличивать, – нерешительно сказала она. – При чем тут сутенерство? Некоторые революционеры теперь занимаются экспроприациями, как Медведь. Это еще гораздо хуже.
– Это в сто раз лучше! – ответил с бешенством Джамбул. – Неужели ты этого не понимаешь? Тогда мы с тобой разные люди!
– Мы действительно разные люди. Я в этом ни минуты не сомневалась, – сказала Люда. Ей, однако, понравилось его негодование. «Все-таки в нем есть рыцарский элемент. Верно и Алкивиад тоже негодовал бы», – подумала она. – Но скорее всего это просто гадкая клевета меньшевиков.
Джамбул стал все чаще поговаривать о своем отъезде, – говорил по-разному: то на Кавказ, то в Турцию. Люда старалась изображать равнодушие. Затем он назначил срок более точно: «в начале августа». Был с ней очень мил и нежен, всячески старался ее развлекать. Случалось, она плакала. «Да ведь это обычное дело: сошлись, пожили, разошлись! Собственно и не разошлись, а он меня бросает. Что же мне делать? Нет, я не поеду на Кавказ заниматься какими-то темными делами. Да он меня и не зовет… Зачем ехать, если он меня не любит? И если я сама больше его не люблю? К тому же он немного позднее бросил бы меня и на Кавказе. Не буду за него цепляться… Он никак не подлец, напротив, он, при своей бесчувственности, charmeur. Но, может быть, тот красавец-грабитель Соколов еще больший charmeur?»
Государственную Думу в июле разогнали. Узнав об этом, Люда побежала на Невский, чтобы принять участие в постройке баррикад. Улицы были в точно таком состоянии как накануне. Главой правительства стал Столыпин. Он обещал, что будет созвана Вторая Дума.
– Собственно, Думу народного гнева даже не «разогнали», а просто распустили, – говорил Джамбул. – Помнишь, я тебе в Лондоне читал поэму о Деларю. Все они и оказались Деларю.
– Возмутительно! Просто возмутительно! Хороши кадеты!
– Позволь, почему же только кадеты? Не слышно что-то и о подвигах твоих большевиков. Да впрочем, что же они могут сделать, когда у них в кармане два целковых? Напишут гневную брошюру и издадут ее, с уплатой типографии в рассрочку.
Она не знала, что ответить. Пришла весть о Выборгском воззвании. За ним тоже ничего не последовало. В городе по-прежнему все было совершенно спокойно. Баррикад не было, но увеселительные места были полны.
– Когда же, Альфред Исаевич, вы чудовищным по силе снарядом взорвете Петергофский дворец? – спросил Джамбул Певзнера, встретившись с ним в коридоре гостиницы.
– Не понимаю, над чем тут шутить! Случилось большое несчастье, а вы шутите! – сказал сердито Певзнер и подумал, что этот человек довольно бестактен. Джамбул смутился, что с ним бывало очень редко.
– Вы совершенно правы, Альфред Исаевич. Пожалуйста, извините меня, – сказал он и протянул Певзнеру руку.
Перед отъездом он попробовал настаивать, чтобы Люда взяла у него половину его денег. Она вспыхнула и наотрез отказалась. Понимала, что их связь кончена. «Перевернулась страница, что ж делать? Страниц будет верно немало, и от каждой останется воспоминание и рубец на сердце». Все же ей было бы легче, если б ушла она, а не он.
– Никаких денег я у тебя не брала никогда, – сказала она и подумала, что это не совсем точно: за все платил он. – А теперь уж наверное не возьму.
– Но почему же, Людочка?
– Потому! – отрезала она. Ей было досадно еще и то, что он предложил именно половину – как Рейхель. С тем тоже было связано воспоминание, хотя без рубца.
Джамбул купил ей кошечку. Выбрал наиболее походившую на Пусси. Но и это вышло не очень хорошо. Люда очень благодарила, ласкала котенка, поила его молоком, а про себя подумала: «Это значит, вместо Пусси и вместо него самого. Чтобы не было так тоскливо спать одной…»
Вечером 10 августа, накануне его отъезда, они поехали в тот самый ресторан, взяли тот самый кабинет, пили то самое шампанское. Люда надела новое вечернее платье. На этот раз он заметил и очень хвалил, преувеличенно хвалил. Обед сошел неудачно. Говорили о неинтересных предметах, разговор часто прерывался. «Что же теперь делать? Вернуться в наш номер? Настроение будет как в приемной у хирурга», – подумал Джамбул и предложил провести вечер в «Олимпии».
– Там в саду хоть можно подышать свежим воздухом.
– Отчего же нет? Поедем, – сказала Люда.
пела в переполненном летнем театре хорошенькая полька. Джамбул поглядывал на нее с интересом. Люда смотрела на него с грустной насмешкой. «Гляди, гляди, мне все равно». Изредка они обменивались впечатлениями. В антракте вышли в сад, там гуляли, почти не разговаривая. Когда вернулись в партер, он подтолкнул ее под локоть и показал глазами на ложу. В ней сидели молодая, очень красивая барышня и трое мужчин. Люда изумилась: в сидевшем рядом с барышней элегантном человеке она узнала Соколова.
– Медведь!
Джамбул бросил на нее сердитый взгляд и оглянулся на соседей. Но на эстраде как раз заиграла музыка. Французский гастролер запел «La Tonkinoise»:
Люда смотрела на ложу. «Так это его новая любовница? Да, хороша собой, хотя не красавица. Но как же они решаются показываться на людях, если в самом деле затевают революционные дела? Едва ли затевают… А за ними какие-то печальные юноши».
– У него лицо гипнотизера, – вполголоса сказала она Джамбулу. Он впрочем не расслышал. Наслаждался парижской песенкой:
– He возобновить ли с ним знакомство? – спросила Люда нерешительно, когда певец кончил и раздались рукоплесканья. Сама понимала, что это невозможно; да ей и не очень хотелось. Грабители были ей противны.
– Ни в каком случае, – ответил резко Джамбул, – и, пожалуйста, не смотри в их сторону.
Люда не провожала его на вокзал: решила проститься с ним дома, просто по-товарищески. Он был этим и обижен и доволен. Но она не удержалась и заплакала.
– …Береги свою буйную головушку, Джамбул, – говорила Люда сквозь слезы.
– Я скоро вернусь.
– Не лги хоть на прощанье… Прощай, мой милый… Мой дорогой…
Когда он вышел, она смотрела ему вслед в окно. Затем долго, плача, целовала котенка. Приняла на ночь двойную порцию снотворного.
