VI
«Квакала», как шутливо называли Куоккалу революционеры, была очень скучным местом. Люда тотчас его возненавидела. Ленин скоро покинул виллу «Ваза» и поселился в какой-то избе.
– Там Володя совершенно не мог работать, мешал шум, – объясняла Крупская. – Правда, теперь мы платим дороже, а деньжат у нас как кот наплакал. Что ж делать, если не хватит пороха, вернемся в «Вазу». Ведь, может, здесь придется засидеться.
Джамбул и в Куоккале не скучал, как не скучал почти нигде, «только на съездах». Говорил, что было бы и совсем хорошо, если б в этой глуши можно было достать сносную верховую лошадь. «То есть я и лошадь. Или лошадь и я», – думала Люда. Он много гулял. Радовался жаркой весне. Опять отпускал себе бороду; его щетина не нравилась Люде. «Слишком скучно бриться, всегда терпеть не мог. Перед отъездом в Петербург сбрею и снова превращусь в Алкивиада», – объяснял он.
У Ленина он бывал часто и разговаривал с ним наедине. Раздражение у Люды все росло: Ильич почти не обращал на нее внимания. Крупская ей очень надоела.
– Ты знаешь, как я почитаю Ильича, но у нее его культ доходит просто до смешного! – говорила она Джамбулу. – Опять звала обедать, она очень гостеприимна, отдаю ей справедливость. Но я отказалась, не хочу их объедать, да и обеды уж очень плохие. Мне все равно, что есть, но ты таких обедов не любишь.
Они вдвоем ходили в местный ресторан, где впрочем кухня тоже была скверная. За обедом разговор обычно не очень клеился. «Англичане говорят: «два человека составляют компанию, а три нет». По-моему, чаще бывает обратное. Когда только два, то каждый немного напрягается, чтобы не наступало молчание» – думала Люда. Случалось, себя спрашивала, кто был бы в разговоре подходящим третьим. – Вот Митя подходил бы, он человек широких взглядов». Но тотчас вспомнила о недавнем времени, когда у нее «двое составляли компанию». «Неужто проходит любовь? В самом деле он прежде был интереснее… Нет, это не разочарование, скорее просто скука».
Иногда она говорила Джамбулу и колкости, как прежде Рейхелю.
– Я, конечно, не спрашиваю тебя, о чем ты изволишь беседовать с Ильичом, но…
– Это, к сожалению, его секрет, а не мой. Он меня связал честным словом. Да и ничего интересного.
– Разумеется, разумеется! Но мне здесь в Квакале сидеть надоело. В общем, мы напрасно сюда приехали. В Петербурге была жизнь. Так я в этом году и не видела наших фиалок… Долго ли ты еще хочешь здесь оставаться?
– Скоро уедем. Надо ведь и отдохнуть, набраться сил для работы.
– Не знаю только, для какой. И я очень давно отдыхаю. Ты, кстати, тоже.
Он кое-как отшучивался, но с необычным для него напряжением. «Что-то скрывает! Этого еще не хватало!» – подумала Люда.
От скуки она попросила у Крупской книг. Та дала несколько брошюр и протоколы Второго съезда: «Володя находит, что все мы должны их читать и читать», – объяснила она. Люда дома заглянула в протоколы с любопытством: «Сама все слышала, а теперь напечатано и перешло в историю!» Однако скоро потеряла интерес: «То, да не то! Совсем не так это было слушать». Из брошюр наиболее понятной была чья-то работа о кооперации. «Да, это надо знать, необходимо вообще пополнить экономическое образование». Прочла всю брошюру и даже сделала выписки в тетрадку.
Работы по хозяйству у нее было немного. Чтобы поддержать русское имя в чистеньком домике извозчика, Люда с утра отдавала полчаса уборке комнаты. Джамбул на это время уходил на вокзал за газетами, затем читал их, как говорил, «на лоне природы».
Приведя комнату в порядок, Люда собралась выйти на прогулку, когда в дверь постучали. Вошли двое мужчин и одна дама, – по виду кавказцы. Они очень вежливо спросили по-русски о Джамбуле.
– Его нет дома, – сухо ответила Люда. – Пошел читать газеты.
– Не знаете ли вы, где мы могли бы его найти? – спросила дама с сильным грузинским акцентом. Люда на нее посмотрела. Дама была молода и хороша собой. «Выскочила первая! Могли бы спросить мужчины», – подумала Люда недоброжелательно. «На лоне природы, – хотела было ответить она, – но это недостаточный адрес».
– Не знаю. Он обычно возвращается часов в одиннадцать. Я должна уйти, но, если хотите, вы можете подождать его здесь.
Посетители обменялись вполголоса несколькими словами, сказали, что вернутся, и, учтиво поклонившись, вышли. Люда написала Джамбулу записку: «К тебе зашли два компатриота и одна красивая компатриотка. Зайдут опять в одиннадцать. Если вернешься раньше, подожди почтенную компанию. Чтобы вам не мешать, я вернусь только к часу. Буду, высунув язык, бегать по лесу. Пожалуйста, не зови их завтракать в наш ресторан, пусть жрут на вокзале», – написала она и вдруг, почти с ужасом, почувствовала, что больше не ревнует Джамбула ни к «красивой компатриотке» и ни к кому другому. «Но ведь тогда и любовь кончена! Нет, вздор… Незачем его злить». Она старательно зачеркнула слово «жрут». Хотела было написать «лопают», – это шутливее, – и написала просто «завтракают». – «Не переписать ли? Нет, лень. Замарано хорошо, да он и не станет всматриваться. Его мои эмоции уже мало интересуют, да собственно и прежде не интересовали. Он «Алкивиад», но отчасти и бревно. Алкивиад пополам с бревном…»
В лесу ее раздражение почти прошло. Было только скучно гулять одной, – «что ж делать, мне чуть не всегда скучно. И решительно ничего у него, разумеется, с этой кавказкой нет… Но все-таки нужно этому положить конец! – думала она, точно ей было жаль расставаться с раздражением. – Я должна узнать, в чем у них дело, что он замышляет. Казалось бы, уж мне-то надо бы знать! Если он и не врет, будто с него взял обет молчания Ленин (не назвала его мысленно «Ильичом»), то об этих князьях я имею право узнать во всяком случае!»
Вернулась она ровно в час. Джамбул был один.
– Были твои гости? Видел их?
– Видел.
– Не смею спрашивать, кто и что. – Люда помолчала, глядя на него вопросительно. – Они, верно, пошли к Ленину?
– Нет, они ничего общего с Лениным не имеют. Они пошли на вокзал. Сейчас уезжают.
– Счастливого пути. Пойдем завтракать. Я голодна как зверь.
Несмотря на принятое в лесу решение, Люда до жаркого не спрашивала его о посетителях. Надеялась, что он скажет первый. Джамбул не сказал. Говорили о газетных новостях, о Государственной Думе.
– Когда же мы уезжаем в Петербург? – наконец, не вытерпев, спросила она.
– Когда хочешь, мне и самому здесь уже очень надоело, – сказал он. – Хоть завтра. Ведь ты отдохнула как следует?
Люда не ответила на этот вопрос, показавшийся ей лицемерным.
– Ловлю тебя на слове. Завтра же и уедем!
– И отлично, – сказал Джамбул, точно не замечая раздражения Люды. – Жаль только, что приедем в самое жаркое время. В Петербурге страшная жара.
– Ничего, я люблю Петербург и летом.
– А что, если б мы уехали, например, в Кисловодск?
– Какой вздор ты говоришь! Что мы, буржуи, что ли? Не хочу разъезжать по курортам!
– Деньги есть, я ведь опять получил от отца. Очень зовет старик навестить его.
Она тотчас насторожилась. И, как всегда, упоминание о деньгах ее кольнуло.
– Твой отец, насколько мне известно, живет не в Кисловодске, а в Турции?
– Я к нему в Турцию и съездил бы.
Люда помолчала. «Так и есть, надоела…»
– Кисловодск, Турция, так… Но когда же мы будем заниматься делом?
– То есть революцией?.. Людочка, можно поговорить с тобой по душам?
– Не можно, а необходимо, давно пора, – ответила она, насторожившись еще больше от «Людочки». Он редко так называл ее. – Что ты хочешь сказать?
– Зачем тебе заниматься революцией? Ты сама видишь, она становится все более кровавой и, что еще хуже, все более грязной. Государственная Дума, это ерунда. Террор с обеих сторон будет расти с каждым днем. То, что было до сих пор, это цветочки, а ягодки еще впереди, как говорите вы, русские.
– В сотый раз прошу тебя, не говори «вы, русские»! Ты тоже русский.
– А я в сотый раз тебе отвечаю, что я русский только по культуре, да и то не совсем. Я стою за независимость Кавказа. Но мы сейчас говорим не об этом. По-моему, тебе лучше отойти от революции.
– То есть как «отойти»?
– Так, просто отойти. Это не женское дело вообще и не твое дело в частности. Если ты теперь же не отойдешь, это неминуемо кончится для тебя каторгой! Разве ты способна жить на каторжных работах?
– Почему каторжные работы? Зачем каторжные работы?
– Я именно и говорю: зачем каторжные работы? Это ужас, грязь, медленная смерть, беспросветная тоска и скука. А ты создана для радостной, счастливой жизни. Ты вот фиалки любишь. Ты по природе барыня. Видишь, и Ленин не очень тебя вводит в свои дела.
Она вспыхнула.
– Не вводит, и не надо! Свет на нем не клином сошелся. Но от тебя я ждала другого. Что ж, и ты тоже отойдешь?
– Нет, я отойти не могу, а тебя я в кавказские дела вводить не хочу и не имею морального права. Зачем тебе жертвовать собой ради чужого дела? И вообще зачем тебе заниматься такой работой? Вот ты меня спрашивала, откуда деньги у этого Соколова. Я сегодня случайно узнал от моих гостей подробности. Они его терпеть не могут, но, конечно, говорят правду. У него деньги от экспроприации в Московском обществе взаимного кредита. Читала в газетах? Это его дело.
– Он ограбил банк!
– Можно называть и так, – сказал Джамбул, морщась. – Да, он ограбил банк. Не он один, конечно, их было несколько. Технически это было исполнено с необыкновенным совершенством. Этот человек – воплощение хладнокровия и бесстрашия. При дележе ему досталось сто пятьдесят тысяч рублей. На эти деньги они обзавелись автомобилями, рысаками, вели развеселую жизнь.
– Очень тебе благодарна, что ты меня познакомил с таким господином! Я подала ему руку!
– Руку можно подавать кому угодно. – Он поморщился еще сильнее и невесело засмеялся. – Вот же мне ты «подаешь руку», а у меня тоже бывали в жизни страшные дела.
– Но не грабежи!
– Добрая половина революционной работы это грязь. Спроси у любого искреннего революционера. Спроси хоть у твоего Ильича. Впрочем, он правды не скажет. Все дело в цели. В целях Ленина я очень сомневаюсь, а в своих нисколько, ни минуты. Россия не Кавказ, она не порабощена иностранным завоевателем… Так поедем в Кисловодск? Я тебя научил бы ездить верхом. Вместе ездили бы в «Храм воздуха», а?
– Нет, спасибо, я не поеду… Значит, ты вернешься?
– Разумеется, – ответил он. Не любил лгать, но лгать женщинам для него было довольно привычным делом. – Разумеется, вернусь в Кисловодск.
– Если ты хочешь вернуться, то можешь вернуться в Петербург. Но я вообще тебя не держу. В мыслях не имею!
– Ну вот, зачем такие слова?.. Ты будешь пить кофе? Нет? Знаешь что? Сегодня в «Вазе» генеральная оргия «дурачков» – даже во всех смыслах – и, верно, при благосклонном участии Ленина. Там с ним и простимся… А потом другую оргию устроим дома, – опять уже весело добавил он и не в первый раз подумал, что темперамент у нее довольно холодный. «И глаза никогда не блестят, хотя очень красивые».
– Незачем посылать перед оргиями повестку, – ответила Люда. «Поговорим как следует в Питере. Мы просто здесь одичали», – подумала она.
В «Вазу» они отправились только вечером. Знали, что днем Ленин работает. «Может быть, даже работают и некоторые другие, хотя это мало вероятно», – говорил Джамбул. Еще издали они услышали очень громкое, нестройное пенье.
– Что такое? Перепились за дурачками?
– Ты отлично знаешь, что Ильич не пьет, не то что ты. Много, если выпьет бокал пива.
– Ну, так другие… Ох, как фальшиво поют! – сказал Джамбул.
– Ильич очень музыкален. Я слышала, как он поет «Нас венчали не в церкви». Не Шаляпин, но могу тебя уверить, очень недурно!
Сбоку отворилось окно, высунул голову испуганный старик-финн, прислушался и пробормотал что-то, по-видимому, не очень лестное для русских. Люда и Джамбул ускорили шаги. «Ваза» была ярко освещена. Люди в саду стояли лицом к растворенному окну и восторженно пели. В окне Ленин размахивал сложенной в трубочку брошюрой. Кто-то аккомпанировал на гитаре.
– Да он не только Шаляпин, он еще и Никиш! – сказал Джамбул. – Что это они орут? «Укажи мне такую обитель»?
– Да, разумеется! – взволнованно сказала Люда. – Ох, не люблю, скверные стишки.
– Это стихи великого поэта, невежда!
– А все-таки скверные. Давай послушаем отсюда, чтобы не мешать божественному хору.
Он остановился. Люда остановилась неохотно. Ей хотелось самой пить и петь. Ленин высоко взмахнул брошюрой, прокричал: «Так, братцы, валяйте!» и опять запел. Хор подхватил:
– Знаешь что, пойдем стонать под овином домой, – сказал Джамбул.
– Ни за что! – ответила Люда. – Ни за какие коврижки!
– Я тебе коврижек и не предлагаю. Но гадко слушать. Зачем люди поют, если не умеют?