IV. Квартира Кухмистерши Овчинниковой
Во дворе окружили Анну Петровну сидевшие на крыльце и игравшие мальчики и девочки от трех до десяти лет. Они кричали:
– Бабушка, гостинцев! Бабушка в рынок ходила!
– Ну-ну… отвяжитесь! Не та пора, чтобы гостинцы раздавать! – И она, кое-как освободившись от повиснувших на ее платье детей, повела за собою кухарку в квартиру.
Был хотя и вечер, но еще светло. Зато на лестнице, по которой они поднимались, была совершенная ночь, так что Пелагея Прохоровна едва не заблудилась в переходах.
Лестница эта была не высока; на площадке было сделано слуховое окно. По краям над лестницей сделаны перила, около самой крыши, справа и слева, протянуты бечевки, на которых сушится белье.
В кухне с небольшой русской печью и небольшою плитою, с полками, на которых лежала посуда и судки, и пропитанной запахом жареных гусей и сосисок, около большого стола сидели дочери Анны Петровны, из которых Вере было годов с тридцать, а Надежде годов двадцать восемь. Вера была девушка здоровая, румяная. Заметно было сразу, что она любит наряжаться и заботится, чтобы у ней и платье было в порядке, и воротничок на шее не был грязен и измят, и волоса не сбиты. Взгляд у нее был гордый, смелый и лукавый, и лицо принимало в несколько минут различные выражения, точно она воображала себя актрисой. Другая сестра, Надежда, была худощава, и хотя сидела в ситцевом капоте с широкими рукавами и в кринолине, но и это не придавало ей полноты. Лицо ее было бледно, с небольшим количеством веснушек, но привлекательно; карие ее глаза выражали не то тоску, не то покорность; темно-русые волоса немного растрепались, сетка сползла набок. Она сидела, нагнувшись к работе, и торопливо шила. Около печки, на лавке, сидел мальчик, на вид годов десяти, с худощавым лицом, запачканным до того, что, казалось, он не мылся в бане целый год или только что пришел с фабрики, где работал неделю. Его черные волоса лоснились, черные глаза смотрели со злостью то на Веру, то на Надежду. На нем был надет тиковый халат, весь пропитанный салом, опоясанный ремнем и застегнутый на вороте на крючок.
– Вон взяла разиню, а она там заблудилась, – сказала, входя, Анна Петровна.
– Неужели? В коридоре заблудилась? – проговорила Вера, смеясь.
– Налей-ка воды! – сказала хозяйка повелительно кухарке.
– А где у те ковшик-то?
Вера хихикнула над чем-то.
– Ты не должна говорить – у те, у те! Что это за слово? Ты должна говорить – у вас, потому что ты у господ живешь! – проговорила наставительным голосом Анна Петровна.
– Давно Петр Иваныч лег спать? – спросила она дочерей.
– Уж час будет. Он из маскараду пришел.
– Ничего не принес?
– Вон Наде катушку ниток принес.
Надежда покраснела.
– Экая скряга! – сказала Анна Петровна.
Минут пять все молчали. В кухне было тихо, только мальчик фыркал носом да Анна Петровна плескала водой; из соседней комнаты слышался храп.
– Много ли было сегодня? – опять спросила Анна Петровна, обращаясь к дочерям.
– Да все те же. Мясоедов съезжает от нас, – сказала Вера и взглянула на сестру.
Щеки Надежды покраснели, и она еще ниже нагнулась.
– Ну, и с богом. И так надоел со своей скрипкой. Я ему давно хотела отказать, да только ради бедности держала.
– Он, мамаша, вовсе не беден, – проговорила робко, но с заметным волнением Надежда.
– Ну, это еще неизвестно.
– У него всегда есть деньги, и он всегда трезвый.
– Ну уж!.. Все-таки пусть съезжает. Не забыть мне, как он однажды нагрубил мне за то, что не велела ему пилить в то время, когда Петр Иваныч спал.
– Петр Иваныч не в свою квартиру пришел.
– Все-таки он нам близок.
– Я бы на вашем месте давно ему дверь показала.
– Что такое? – строго спросила Анна Петровна.
– То, что он мазурик.
Анна Петровна подошла к Надежде и ударила ее по щеке ладонью.
– Мамаша, – проговорила Вера, встав и подойдя к матери, которая собиралась влепить Надежде другую оплеуху.
– Ах ты, негодная!.. Человек платит нам деньги, сватается за вас… А она… Что, мне долго еще кормить-то вас? – проговорила запальчиво Анна Петровна, ежеминутно мигая.
– Я сама себе заработываю хлеб, – начала Надежда.
– Молчать!.. Сука!..
Надежда заплакала; Анна Петровна присела на стул, подперла левую щеку рукой и стала ворчать. Это ворчание заключалось в том, что у нее дочери хотя и дворянки, но девицы очень неблагодарные, грубые, как мужички. Иные давно бы уже успели завлечь такого жениха, как Петр Иваныч, и выйти за него замуж, а они заставляют Петра Иваныча ждать, тянут время, говорят про него бог знает какие вещи, чего в старые годы и думать даже было непозволительно. Пока она ворчала вполголоса, дочери молчали, точно она говорила не им и не об них, точно все это им было уже несколько раз говорено. Надежда не плакала, но по лицу ее заметно было, что она, если бы было можно, вскочила бы и убежала; Вера шила по-прежнему, и по глазам ее заметно было, что она что-то соображала.
В кухню вошел молодой человек с темно-русыми волосами, с маленькими усами, с лицом, изобличавшим в нем чахоточного человека. На нем надет был красный кашемировый халат.
– Потрудитесь поставить самовар, – сказал он Анне Петровне.
Та приказала Пелагее Прохоровне поставить самовар и вежливо спросила молодого человека:
– Вы, я слышала, съезжаете?
– А! уже это довели до вашего сведения… Да, мне казенная квартира вышла по жребию.
– А! Жаль! Человек вы хороший!
– Благодарю за комплимент. Мне и самому не хотелось съезжать по некоторым причинам… – Он кашлянул в кулак и взглянул на Надежду Александровну, щеки которой покраснели.
– Кухарку изволили нанять? – спросил молодой человек, которому, как видно, хотелось посидеть в кухне.
– Да, как видите. А ты еще здесь? – обратилась вдруг хозяйка к мальчику, точно этот мальчик до сих пор не существовал в кухне.
– Куда ж я пойду без паспорта? – проговорил мальчик резко-охриплым голосом, который изобличал в нем девятнадцатилетнего мальчугана, а не десятилетнего.
– Слышите, как отвечает? – сказала Анна Петровна жильцу с удивлением.
– Сс! Да, он немного груб.
– Нет, он постоянно груб. Я бы его ни одной минуты не держала у себя, да надо кухарку познакомить с господами; ведь она не знает, куда нужно носить кушанье.
– Так, так, – заметил чиновник.
Чиновнику говорить было не о чем. Он было вынул из бокового кармана папиросницу, но только повертел ее в руках. Анна Петровна учила кухарку, как ставить самовар. Надежда нагнулась еще ниже к работе и точно боялась поднять голову; Вера несколько раз поправляла ладонями свои волосы и важно взглядывала на чиновника.
– Ну… я пойду. До свидания! – сказал вдруг чиновник и ушел. Через пять минут он в своей комнате настроивал скрипку.
Когда он ушел, Вера Александровна вдруг захохотала.
– Вот образованность! – проговорила она сквозь смех. – Ты, Надя, заметила, что он пришел в туфлях и на правой ноге у него туфля разодравши?
– Очень нужно мне замечать! – сказала та сердито.
– Ах ты, наказанье! Опять запилил! – проговорила отчаянно Анна Петровна и вскочила на ноги. – Кухарка! Поди-ка скажи ему, чтобы он не играл, – сказала она Пелагее Прохоровне.
Пелагее Прохоровне это приказание показалось странным, и она подумала сперва, что ее хозяйка дурит.
– Ну, что ж ты стоишь? двадцать раз тебе, что ли, надо приказывать?
– Да как… – начала было Пелагея Прохоровна, но в это время что-то затрещало в соседней комнате, и оттуда вышел майор.
Если бы этому майору пришла фантазия нарядиться в башкирский малахай и серый войлочный зипун, опоясав его ремнем и заткнув за ремень нагайку, никто бы в нем не узнал русского человека; он даже и теперь, в своем майорском сюртуке, походил скорее на отъевшегося кондуктора железной дороги из башкир.
Он вошел в кухню, тряхнул правой рукой, заглянул на полку одним глазом, нюхнул воздух и сел на стул, растопырив ноги и сделав руки фертом.
– Славно выспался, – проговорил он охриплым голосом и уставил на Веру глаза, точно бульдог.
– Я думаю, этот прохвост помешал со скрипкой?
– А! – промычал майор, вопросительно повернув голову и уставив глаза на Анну Петровну.
В этом взгляде так и замечалося, что майор не любил часто ворочать голову.
Анна Петровна повторила свои слова.
– Ну, дак что ж? Пусть пилит… Мне какое деле, – проговорил нехотя майор.
Все молчали. Девицы, казалось, тяготились бульдожьими глазами майора; майор сопел.
– Вы что же удрали от меня? – спросил вдруг майор, глядя на Веру.
– Еще бы не уйти! Вы напились пива-то и нас лезете угощать, – сказала Надежда.
– А! Угощать, говорите, лезу… А! – улыбаясь, говорил майор.
– Бутылок десять, кажется, выпили. Колька! сколько ты покупал бутылок? – спросила мальчика Вера. Майор тоже повторил этот вопрос.
– Только восемь; а в прошлый я шесть раз бегал; бутылок двадцать выпили, – ответил мальчик.
– Ах, ты!.. Ты с пивом и арифметике выучился!
– Ну, что вы тут сидите! Идите в комнату! – сказала Анна Петровна.
– А надо еще пива купить! не купили?
– Нет.
– Што! Брр!!. Вас все нужно учить…
– Ну-ну! Идите-ка в комнату.
– Ой!.. А я еще и не пойду один-то… Вы здесь, и я здесь; вы там, и я там; где вы, там и я, – проговорил майор, мотнув головою, и захохотал.
– Ну, а вы-то что глаза тут портите! Уж темно становится.
– Да, в жмурки можно играть, – проговорил майор, встал, махнул рукой, поглядел одним глазом на полку и заковылял в коридорчик.
Девицы пошли за ним. Анна Петровна пошла к жильцу унимать, чтобы не пилил на скрипке.
– Экая махина! – проговорила Пелагея Прохоровна, когда в кухне остались мальчик и она.
– Здоров! Этта как-то смазал Надежду Александровну, так цельный месяц она провалялась.
– Отец, што ли, ихной?
– Отец! любовник ейной!
– Што ты врешь!
– Я правду говорю, не маленький. Слава богу, мне девятнадцатый год.
– Ох ты хвастушка! – Пелагея Прохоровна захохотала.
– Помереть сейчас… У меня и невеста есть.
И Пелагея Прохоровна захохотала пуще прежнего.
Вошла хозяйка.
– Это што за смех! Уж не любезничаете ли вы?
– Да вон он говорит, ему девятнадцатый год и невеста есть! – проговорила, смеясь, Пелагея Прохоровна.
– Вот как! – И Анна Петровна захохотала и со смехом пошла в комнату, откуда пришли вместе с нею майор и дочери ее.
– Невеста, говоришь, есть? – проговорил, хохоча, майор, подняв мальчика.
– Што ж такое?
– И свадьба скоро?
– Не по-вашему.
– Не по-нашему, говоришь? Молодец! Умница!.. Женишок!!! Скажите! а мы и не знали, что у нас жених есть… Кто же твоя невеста?
– Это уж мое дело.
– Конечно! Конечно! Про это не говорят… Скажите пожалуйста! А! Брр!!. И приданое есть?.. Ах ты, каналья!
Мальчик рванулся и выскочил в сени. Майор минуты две держал руку в том положении, как он ею поддерживал мальчика. Он глядел в потолок, тогда как Анна Петровна побежала в сени догонять мальчика. Девицы хохотали. Но больше всех хохотала Пелагея Прохоровна, которую чрезвычайно смешила вся фигура майора.
– Каков?! Бр!!. Скажите! – сердито говорил майор.
– Выскочил! – говорила, смеясь, Вера. – А еще хвастались: шашкой по десяти человек сразу в Польше убивали!
– Я?! – проговорил запальчиво майор и двинулся.
Девицы взвизгнули и убежали в комнату. Майор заковылял за ними.
Несколько минут из комнаты слышался хохот девиц и визг Веры Александровны.
Пришел тот жилец, который просил самовар.
– Что же самовар?
– Ой, барин, тут не до самовару… Тут у нас комедия; ох ты, господи! – хохотала Пелагея Прохоровна.
– Ну, подай самовар!
Пришла Анна Петровна запыхавшись и объявила, что мальчишка исчез.
Майор сидел у Анны Петровны до двух часов. Сперва он играл в карты с Верой и Надеждой, потом выпил четыре бутылки пива и пел непонятные для Пелагеи Прохоровны романсы. Сели опять играть в карты; но майор скоро заспорил, обругал всех сволочами, уронил стул и ушел, грозя всем перебить скулы. Чахоточный жилец еще после чаю ушел, сказав, что он сегодня домой не придет, а у другого жильца было двое гостей, для которых Пелагея Прохоровна два раза бегала в кабак за водкой и которые, попев и пошумев немного, скоро уснули в комнате жильца, где попало.
