Глава VII. Горные хребты. – Выходка. – Виноватая
Утро. Десятый час. Монастырки только что вернулись разрумяненные морозом, из городского собора. Сегодня ранняя обедня затянулась почему-то, и они, наскоро проглотив по кружке чаю, вошли в классную, когда там, уже поджидая их, бегала учительница географии Анна Захаровна Погонина. На ее желтом, сердитом лице было написано явное недовольство и раздражение.
– Прохлаждайтесь, душеньки, прохлаждайтесь! Можно было бы и поторопиться. Да-с! – заскрипела она, нервно подергивая уголками рта, что бывало с нею всегда в минуты гнева и раздражения.
Девочки низко и почтительно отвесили ей по поясному поклону. «Книксены» в монастырском пансионе сестры Манефы не полагались, и поясные поклоны отвешивались не только монахиням, но и учителям, и учительницам, и даже редким светским посетителям пансиона.
На низкий поклон Погонина ответила чуть приметным кивком головы и быстро, стремительно заняла свое место на кафедре.
– Дежурная, что задано?
Встала «маркиза».
– Горные хребты заданы, Анна Захаровна. Только… только мы не выучили их.
– Почему не выучили?
Глаза Погониной округлились.
– «Совсем сова», – шепнула Ливанская, сидевшая рядом с Ксенией.
С той злополучной ночи, когда несчастная королева рыдала на холодном полу Манефиной молельни, прошел целый месяц пребывания Ксении в пансионе. Месяц постоянных окриков на лесовичку со стороны суровых монахинь. Месяц долгих стояний на утренях, утомительных высиживаний за уроками, к которым с трудом привыкала вольная, дикая, лесная девочка.
Быстро промелькнул месяц дружбы с Ларенькой, «королевой», «маленькой Раечкой», как прозвали монастырки малютку Соболеву, и отчасти с «мальчишкой» Играновой, которая поклонялась Ларисе, как верный рыцарь, но не могла не подружиться и с этой смуглой, дикой, красивой лесовичкой, успевшей принести ей такую жертву.
Все четыре девочки сидели поблизости одна к другой в классе и спали рядом в неуютной, как казарма, спальне, с вытянутыми посреди нее узкими, жесткими кроватями.
Если Ксаня была все еще неразговорчива и угрюма, никогда не поверяла Ларисе своих тайн, мыслей и желаний, то, напротив того, несообщительная с другими Ларенька делилась в лесовичкой всем, что имелось у нее на душе.
Ларенька, «королева», была старше возрастом всех этих милых, но наивных и немного смешных вследствие их замкнутой жизни девочек. Красивая, умная, гордая, она покровительственно относилась к Раечке, балуя и нежа ее, как мать ребенка, хотя иногда шутливо и ревновала ее к восторгавшейся ею, ее рыцарю, Катюше Играновой. Но вряд ли ту и другую могла любить эта златокудрая, мечтательная Ларенька. Одну «маркизу» разве, недетски серьезную, грустную и печальную Инну, она бы более приблизила к себе.
Но Инна всегда держала себя в стороне от прочих. Набожная и молчаливая, она или проводила время в молитвах и чтении священных книг, или часами сидела одна-одинешенька, поникнув серебряной головкой и вперив куда-то вдаль свои печальные глаза…
У Лареньки в один год умерли отец с матерью. Богатая сирота осталась на попечении у бабушки. Но бабушка была, как она сама про себя говорила, «ветхая старушка», и сознавала, что не воспитать ей, как следует, своей внучки. Думала-думала старушка, куда послать на воспитание внучку и решила, что лучше всего в пансион матери Манефы, о котором она слышала много хорошего от знакомых монахинь. «Побудет года три-четыре внучка у матери Манефы, – размышляла бабушка, – да потом, если Бог даст доживу, прямо оттуда и замуж ее выдам за Николая». Этот Николай, тоже сирота, был друг детства Ларисы; с ним Ларису помолвили давно покойные родители девочки. Николай Денисов кончал университет в Петербурге. Он был лет на шесть старше Ларисы. Его образ прочно лежал в душе златокудрой королевы, и в тишине пансионских стен Ларенька не раз мечтала о милом, добром и честном юноше, вопреки желанию матери Манефы, старавшейся во что бы то ни стало подарить обители эту молодую, богатую сироту.
Просьбы, мольбы и угрозы матушки мучительно отзывались на Ларисе. И не с кем было поделиться своим горем и опасениями.
Но появилась эта смуглая, угрюмая, черноокая лесовичка, с таинственным и непонятным прошлым, со всею горечью пережитой тяжелой клеветы, и белокурую Ларису потянуло к странной, необыкновенной подростку-девушке.
– Почему не выучены горные хребты? – снова прозвучал нетерпеливый вопрос.
– Мы пели вчера до одиннадцати часов вечера херувимскую… Матушка приказали, – почтительно отвечала маркиза.
– Это не оправдание! – так и закипела вся Погонина. – Это не оправдание!.. А утро на что?
– Утром мы в соборе были, Анна Захаровна.
– А до собора? – уже в голос выкрикнула та. – До собора! Небось, нежились в постелях? О небесных миндалях мечтали? А?
– Что же нам в пять часов вставать, что ли! И так уж в шесть будят!..
– Кто это сказал?
Круглые и без того глаза Погониной округлились еще больше.
– Кто это сказал? Игранова, ты? – визжала она.
– А хоть бы и я! – раздался голос Играновой.
– Дерзкая! Ну, хорошо!.. Мне нет дела, почему вы все не выучили. Вы обязаны были выучить… Игранова, выходи к доске, отвечай хребты… проговорила или, вернее, прокричала рассвирепевшая учительница.
Вся бледная от злости, она застучала при этом кулаком по столу кафедры и затопала ногой.
Игранова поднялась нехотя с черной деревянной скамьи, приделанной к пюпитру, за которыми сидели пансионерки во время уроков, и, не торопясь, подошла к карте Европы, развешенной на черной же классной доске.
– Отвечай, какие есть хребты.
Черные глазки Играновой заискрились насмешкою. Девочки замерли в ожидании какой-нибудь выходки, на которые была великая выдумщица их общая любимица.
С последней скамьи тянулась Паня Старина, дочь труженицы прачки, бесконечно старательная в учении девочка и первая ученица.
– Катя, Бога ради, не выкинь чего-нибудь… Молчи лучше!.. – шептала она чуть слышно по адресу «мальчишки».
– Старина, уймись! – резко крикнула учительница, и багровые пятна румянца зажглись по ее прыгающим от волнения и гнева щекам.
– Игранова, отвечай, какие знаешь хребты!
«Мальчишка» подняла голову. Улыбка змеилась в уголках пухлого ротика Катюши, сверкала в ее живых черных глазах. Она с усилием проглотила слюну, как бы собираясь с силами, вздохнула полной грудью и выпалила сразу, делая невинное лицо:
– Я знаю хребты спинные, человеческие, коровьи, лошадиные, собачьи…
– Что-о-о?
– Кошачьи, крысьи…
– Молчать!
– Лисьи, волчьи…
– Дерзкая! Стой…
– Свиные, поросячьи…
– Тебе говорят молчать!
– Молчу!
Черные глаза так и сверкают, так и сыпят потоки смеющихся искр.
Монастырки давятся от хохота. Даже на угрюмом лице Ксении выдавлена улыбка.
– Игранова, на колени! – вся зеленая от гнева командует учительница.
– Стою!
И Игранова, точно деревянная кукла, опускается на пол, вызывая невольный, хотя и сдерживаемый смех всего класса.
– Это уже чересчур! – шипит учительница. – Игранова, вон! Из класса вон!
– Ухожу!
Катюша, как автомат, поворачивается к двери и деревянной походкой, какою ходят заводные солдаты на прилавках игрушечного магазина, направляется к порогу.
Степень гнева учительницы не имеет границ.
– Она думает… она думает… что… что… у нее отец полицеймейстер, и ей… все спускаться будет!.. – бормочет она себе под нос. – И это духовная пансионерка, это… это монашеская питомица!.. Бесстыдница!.. Дерзкая!..
И, полная злобы, Погонина соскакивает с кафедры, бежит на середину класса и выталкивает за дверь Катюшу. Катюша сначала упирается. Это выходит смешно. Девочки тихо, чуть слышно, задавленно хихикают. Затем, с умышленной поспешностью, Катюша выскакивает за дверь. Погонина, багровая от злости, оборачивается к классу.
– Кто смеет смеяться? Кто смеет смеяться?! – кричит она, и заметив слабую улыбку на обычно угрюмом лице Марко, закипает новым приливом гнева.
– Аа! Так-то! Новенькая! На колени!
Ксаня удивленно подняла голову. Ее черные глаза спрашивали, казалось:
– «Почему должна я встать на колени?»
– Молчать, и сейчас же на середину класса на колени! Слышала?!
Ксаня не двигалась.
– За что? За что? – послышались кругом негодующие голоса.
– За что? За то, что эта дерзкая смеялась, осмелилась смеяться, заикаясь, кричала учительница.
– Мы все смеялись… Все… Не одна Марко! Всех ставьте на колени, Анна Захаровна, всех!..
– Нет, не все… Я видела… Она одна только… Да будешь ли ты слушаться меня, наконец? – обратилась Погонина к Ксане.
Голос ее дрожал и срывался.
Ксаня по-прежнему сидела, не трогаясь с места. Ее сильные, смуглые руки скрестились на груди. Мрачные, угрюмые глаза молчали. Рот, твердо сжатый, тоже молчал.
Погонина подошла к ней почти вплотную.
– Дрянная, вконец испорченная девчонка!.. Я буду жаловаться матери Манефе… Другая бы на твоем месте каялась, смиренничала, стараясь загладить свою вину…
– Какую вину?
Глаза Марко вспыхнули. Она стремительно вскочила и вытянулась во весь рост.
– Какую вину? – грозно сдвигая свои и без того сросшиеся брови, вся загораясь страстной ненавистью, прошептала она.
Погонина невольно подалась назад. Что-то жуткое почудилось ей в грозно-красивом лице этой полудевушки-полуребенка.
– К матери Манефе!.. Сию же минуту к ней!.. – хриплым голосом произнесла она. – Вы все от рук отбились… Вы… вы… – и, широко размахивая руками, она вылетела из классной.
