Habent sua fata libelli. Книги имеют свою судьбу. В издательство обратился неравнодушный к поэзии Веры Марковой читатель, превративший домашний архив поэта в первоначальную рукопись. Глубокий интерес к стихам Веры Марковой пробудило услышанное по радио чтение Аллой Демидовой ее переводов с японского.
Мы благодарим Лену Дмитриеву за деятельное участие в подготовке этой книги
© В. Н. Маркова (наследники), 2022
© О. А. Седакова, статья, 2022
© О. А. Балла-Гертман, послесловие, 2022
© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2022
© Издательство Ивана Лимбаха, 2022
Вера Маркова
Ольга Седакова
Имя Веры Николаевны Марковой (1907–1995) известно у нас прежде всего по переводам японской поэзии: именно в переложениях Веры Марковой русский читатель узнал и полюбил Басё, Исикава Такубоку, средневековую японскую поэзию, драму, прозу. В переводе Веры Марковой вышла и первая на русском языке книга стихов Эмили Дикинсон (1981). Это тоже было событие.
Но Вера Маркова – оригинальный поэт остается до сих пор почти неизвестной. Единственная опубликованная в 1992 году книга ее стихов – избранное из очень большого корпуса всего, что она писала в стол в течение тридцати лет, – прошла почти незамеченной.
Вера Маркова (по ее собственному признанию) писала, не думая о публикациях. Она их не хотела. Вероятно, не слишком многих она знакомила со своими стихами: в самиздатских списках этих стихов тоже не знали. Теперь перед читателем может открыться этот большой уединенный мир.
«В царской ложе…»
В царской ложеОсенней рощиСерых шинелей все больше, больше…
Ау, дичок – молчок,Детство мое!
Хорошо ль тебе бегалось,Высоко ль тебе прыгалосьПо черепам, по черепкам,По красным и золотым черепкам —Сквозь сплюнутую с губы шелуху?
Представим себе, что это пишется в 1964 году – среди шумного праздника «эстрадной поэзии», когда все гудит яркими рифмами и злободневными эскападами Евтушенко и Вознесенского. Это совсем другой мир, совсем другой стих (верлибра русская поэзия в то время почти не знала), другая сосредоточенность, другой опыт. В этой осенней зарисовке не пейзаж, а история: шинели, знаменитое революционное лузганье семечек… Это о приближении трагического перелома истории (черепа, черепки). Предреволюционное детство. Стихи Веры Марковой пропитаны тем трагическим восприятием происходящего, которого молодые шестидесятники просто не знали. Она же знает, что было и могло бы быть на этом месте – что-то совсем другое.
«Я ненависть нянчила на руках…»
Я ненависть нянчила на руках.Качала ее,Пеленала ее…КормилаПрезренным лицомИ шорохом крови.
А теперь онаИдет на меня, качая улицы,В ногу, в ногу, в ногу,И сквозь рупорВ упор:…ый, ый, ый.
Прямые, сильные стихи. Решительный отказ от тропов и вообще от «поэтизмов». Вера Маркова, со студенческих лет имея дело с японской культурой, знает цену немногословия. (При этом о стилизации здесь речь идти не может.) Письмо Веры Марковой ближе современной ей европейской поэзии, чем тому, что в это время писали и читали ее современники. Я думаю, и нынешнему читателю это сдержанное письмо может показаться голым и суховатым. Он привык к другому. Я, признаюсь, от другого (от «лиризма», или «иронии», или «формальных игр») устала. Мне хочется правды – как в речи человека, который пишет, не думая, кто и как его прочтет. Так и писала Вера Маркова.
Последнее ее стихотворение, которое я здесь вспомню, позволяет представить, что она считала живым – и мертвым.
«Мертвое любит казаться живым…»
Мертвое любит казаться живымМышью под ноги старый листОблако шевелит ушамиИ столько хруста в каждом суставеКогда отворяет окна река
Живое хочет казаться мертвымБелый валун одинокого лбаОсторожно безумная речь поэтаВся утыканная сверху ветвямиДревних преданий сухих имен —Воин прикинувшийся кустомБирнамский лес подползающий к замку
Осторожно безумная речь поэта. Такое запоминается навсегда.
Май 2022
Москва
Стихотворения I. Пока стоит земля. 1964–1975
На рождение ребенка
Прокуренное дымное небо,Потупленные в землю деревья,Зажмуренная на все окна и двери,Уже почти нежилая Земля —Вот что было здесьДо тебя, Мария!Но ты родилась,Но ты родилась,Как рождаются реки,Как рождается разум.Пых! – сказало летучее облакоИ протерло небо,Как ветровое стекло.Ш-ш-шу! – сказали деревьяИ все отряхнулись разом,Как собаки после дождя.И, натужась, напружась,Муравей потащил-потащил соломинку,Ту маленькую, ту большую соломинку,На которой стоит Земля.
Прокуренное дымное небо,Потупленные в землю деревья,Зажмуренная на все окна и двери,Уже почти нежилая Земля —Вот что было здесьДо тебя, Мария!
Но ты родилась,Но ты родилась,Как рождаются реки,Как рождается разум.
Пых! – сказало летучее облакоИ протерло небо,Как ветровое стекло.Ш-ш-шу! – сказали деревьяИ все отряхнулись разом,Как собаки после дождя.И, натужась, напружась,Муравей потащил-потащил соломинку,Ту маленькую, ту большую соломинку,На которой стоит Земля.
1964
«Цезари…»ЦезариС жару по дюжине.Вот хорошо!Недужный поэт, что тебе нужно?Не на арену гонят,С арены…На берегу далекой рекиТихо.Волна забита в колодки.Блеснет на миг,Как вложенный в ножны кинжал,Рыба – и пропадет.Раб, с боками, плетенными из тростника,Несет тебе твой утренний хлеб.Так тихо,Словно солнце остановилось.Так хорошо,Пока не упрешься в него плечомИ не покатишь дальше…
ЦезариС жару по дюжине.Вот хорошо!Недужный поэт, что тебе нужно?Не на арену гонят,С арены…
На берегу далекой рекиТихо.Волна забита в колодки.Блеснет на миг,Как вложенный в ножны кинжал,Рыба – и пропадет.Раб, с боками, плетенными из тростника,Несет тебе твой утренний хлеб.
Так тихо,Словно солнце остановилось.Так хорошо,Пока не упрешься в него плечомИ не покатишь дальше…
1964
«А так ли трудно расчеловечиться…»А так ли трудно расчеловечитьсяПо волчьим законам,По нраву овечьему?Надо лишь думать шумом, шумом,Спрессованным, утрамбованным шумом.Все громче, все ниже по косогорам —Сверчки в сумерках —Думаем хором.А долго ли снова вочеловечиться?Недолго,Недолго,Не дольше вечности.
А так ли трудно расчеловечитьсяПо волчьим законам,По нраву овечьему?Надо лишь думать шумом, шумом,Спрессованным, утрамбованным шумом.
Все громче, все ниже по косогорам —Сверчки в сумерках —Думаем хором.
А долго ли снова вочеловечиться?Недолго,Недолго,Не дольше вечности.
1964
«Я ненависть нянчила на руках…»Я ненависть нянчила на руках.Качала ее,Пеленала ее…КормилаПрезренным лицомИ шорохом крови.А теперь онаИдет на меня, качая улицы,В ногу, в ногу, в ногу,И сквозь рупорВ упор:…ый, ый, ый.
Я ненависть нянчила на руках.Качала ее,Пеленала ее…КормилаПрезренным лицомИ шорохом крови.
А теперь онаИдет на меня, качая улицы,В ногу, в ногу, в ногу,И сквозь рупорВ упор:…ый, ый, ый.
1964
«Серый день остановил время…»Серый день остановил время.Он подлинно то, что есть.Его можно видеть, трогать, съесть.Он самая прочная дорогаМежду «Бог весть»И другим «Бог весть».Но откроется глубоководный зрачок,И срок придет, сужденный и трудный,И, как трубач, напрягая губы:Родительница снова родит.Воительница снова родит.И станет широко и легко,Красно, и сине, и черно, и звездно.Польется из теплых сосцов молоко.Так было,Так будет!Если не поздно.
Серый день остановил время.Он подлинно то, что есть.Его можно видеть, трогать, съесть.Он самая прочная дорогаМежду «Бог весть»И другим «Бог весть».
Но откроется глубоководный зрачок,И срок придет, сужденный и трудный,И, как трубач, напрягая губы:Родительница снова родит.Воительница снова родит.
И станет широко и легко,Красно, и сине, и черно, и звездно.Польется из теплых сосцов молоко.
Так было,Так будет!Если не поздно.
1967
БегствоИ было слово к Ионе, сыну Амафиину:
«Встань, иди в Ниневию, город великий,
и проповедуй в нем, ибо злодеяния
его дошли до Меня». И встал Иона,
чтобы бежать в Фарсис от лица Господня…
IОн опять вернулся ко мне,Прорицающий, жалящий голос.Дай другому его, не мне,Я видна, как ворона в огнеНеба, – мною оно раскололось.Ни на шаг!Не хочу, не могу,Хоть убей, не пойду в Ниневию.Я гортань свою ненавижу.На, возьми, подари врагу.Гонишь? Буду судиться с тобой!Вот – народом дымится площадь,Я любого проще и плоше.Замеси меня вместе с толпой.Ни на миг!Не пойду в Ниневию!Хоть убей, не хочу, не могу.Там, не видя нависших палиц,Голос мой будет мной владеть.Он меня накроет, как сеть.Убери указующий палец.IIНочью пришел Не-человекИ сказал:«Ты слышишь течение рек?Вот – устали руки Мои.Не Я ли тебя подвигал на подвиг?На каждом повороте винтаСтояли Ниневии врата,Но каждой дороги давал Я по две.Не Я ли тебя сажал на колени,На отцовские теплые колениЛетнего дня и весеннего дня?Свет облаков и лучей толкотня.Но ты заградила глаза и уши.Вот – устали колени Мои,Солнца Мои и луны Мои,И ветер Мой твои губы сушит!»И я отвечала:«Благослови!Ты щедро дарил, Строящий души,Но Ты мне не дал силы любви,Силы любви и терпенья любви,Но ты мне не дал железа в крови,И вот – Твой ветер мне губы сушит!»
И было слово к Ионе, сыну Амафиину:
«Встань, иди в Ниневию, город великий,
и проповедуй в нем, ибо злодеяния
его дошли до Меня». И встал Иона,
чтобы бежать в Фарсис от лица Господня…
Он опять вернулся ко мне,Прорицающий, жалящий голос.Дай другому его, не мне,Я видна, как ворона в огнеНеба, – мною оно раскололось.
Ни на шаг!Не хочу, не могу,Хоть убей, не пойду в Ниневию.Я гортань свою ненавижу.На, возьми, подари врагу.Гонишь? Буду судиться с тобой!Вот – народом дымится площадь,Я любого проще и плоше.Замеси меня вместе с толпой.
Ни на миг!Не пойду в Ниневию!Хоть убей, не хочу, не могу.Там, не видя нависших палиц,Голос мой будет мной владеть.Он меня накроет, как сеть.Убери указующий палец.
Ночью пришел Не-человекИ сказал:«Ты слышишь течение рек?Вот – устали руки Мои.Не Я ли тебя подвигал на подвиг?На каждом повороте винтаСтояли Ниневии врата,Но каждой дороги давал Я по две.Не Я ли тебя сажал на колени,На отцовские теплые колениЛетнего дня и весеннего дня?Свет облаков и лучей толкотня.
Но ты заградила глаза и уши.Вот – устали колени Мои,Солнца Мои и луны Мои,И ветер Мой твои губы сушит!»И я отвечала:«Благослови!Ты щедро дарил, Строящий души,Но Ты мне не дал силы любви,Силы любви и терпенья любви,Но ты мне не дал железа в крови,И вот – Твой ветер мне губы сушит!»
1967
«Возвращается ветер…»Возвращается ветер.Возвращается ветерНа круги своя.Этот старый свитер —Узнаю тепло этой сброшенной кожи.Мягок сказочный волос,И на уровне глазБелой мяты семья.Если голос прохожий, —О, у голоса королевская власть! —В этот голос похожийГоловою в колени, как в детстве, упасть.Оттого, что вечен,Оттого, что он – не ты и не я,Возвращается ветер.Возвращается ветерНа круги своя.
Возвращается ветер.Возвращается ветерНа круги своя.
Этот старый свитер —Узнаю тепло этой сброшенной кожи.Мягок сказочный волос,И на уровне глазБелой мяты семья.
Если голос прохожий, —О, у голоса королевская власть! —В этот голос похожийГоловою в колени, как в детстве, упасть.Оттого, что вечен,Оттого, что он – не ты и не я,Возвращается ветер.Возвращается ветерНа круги своя.
1967
«Долго ль будешь ты подниматься по лестнице…»Долго ль будешь ты подниматься по лестнице,Бессмертный возлюбленный мой,Пока не ужалит тебя звезда?Долго ль будешь спускаться вниз,Пока не коснешься брезгливоПальцами правой ногиМоря леммингов, крысиного моря?О! О! О!Легче ль было в доме Атридов?Лучше ли в Гефсиманском саду?На Черной – Богом проклятой – речке?Долго ль будешь ты подниматься по лестницеИ снова спускаться вниз?
Долго ль будешь ты подниматься по лестнице,Бессмертный возлюбленный мой,Пока не ужалит тебя звезда?Долго ль будешь спускаться вниз,Пока не коснешься брезгливоПальцами правой ногиМоря леммингов, крысиного моря?
О! О! О!Легче ль было в доме Атридов?Лучше ли в Гефсиманском саду?На Черной – Богом проклятой – речке?
Долго ль будешь ты подниматься по лестницеИ снова спускаться вниз?
1972
«Луна на том берегу…»Луна на том берегуБросила мне конец полотенца.Я стала обматывать полотенцемЧерные обгорелые пни,Черные обгорелые головы…Но мне не хватило луны.
Луна на том берегуБросила мне конец полотенца.Я стала обматывать полотенцемЧерные обгорелые пни,Черные обгорелые головы…Но мне не хватило луны.
1964
«День сначала был шестикрыл…»День сначала был шестикрыл.Это видели я и птицы,Но, как ворох нудных петиций,Ветер листья перешерстил.Поднимается облако пылиИ угрюмо трясет головой.Вот теперь мы и вправду поплыли,Как и должно, в обнимку с землей.Ни юродивого «за грехи»,Ни первин святого испуга.Добросовестно, как петухи,Молнии повторяют друг друга.Перемычка, коровий брод,Коридоры, набитые пухом…Не по этим мосткам перейдетСтержень мой, именуемый духом.
День сначала был шестикрыл.Это видели я и птицы,Но, как ворох нудных петиций,Ветер листья перешерстил.
Поднимается облако пылиИ угрюмо трясет головой.Вот теперь мы и вправду поплыли,Как и должно, в обнимку с землей.Ни юродивого «за грехи»,Ни первин святого испуга.Добросовестно, как петухи,Молнии повторяют друг друга.
Перемычка, коровий брод,Коридоры, набитые пухом…Не по этим мосткам перейдетСтержень мой, именуемый духом.
1967
«Приоткрыли насильно…»Приоткрыли насильноГлухие осторожные створкиИ положили песчинку.Скрип песчинкиВ каждой жемчужине.
Приоткрыли насильноГлухие осторожные створкиИ положили песчинку.Скрип песчинкиВ каждой жемчужине.
1964
«Я спускалась в колодец лет…»Я спускалась в колодец лет,Как зондирует луч больной зрачок,Как черную ночь испытует восток.В глубокий жестокий колодец летЛживей нет и чернее нет.Я ходила по челюстям,По разрозненным челюстям,По височным и лобным костям.Как головыВодяных лилий,Они мои пальцы холодили.Я спрашивала: «Кто ты? Кто ты?»И эхо отбрасывало: «Ты!»И луч возвращался опять на высотыС высокой подземной глуботы.
Я спускалась в колодец лет,Как зондирует луч больной зрачок,Как черную ночь испытует восток.В глубокий жестокий колодец летЛживей нет и чернее нет.
Я ходила по челюстям,По разрозненным челюстям,По височным и лобным костям.Как головыВодяных лилий,Они мои пальцы холодили.
Я спрашивала: «Кто ты? Кто ты?»И эхо отбрасывало: «Ты!»И луч возвращался опять на высотыС высокой подземной глуботы.
1967
«Дети кричали, как птицы…»Дети кричали, как птицы,Когда они раздувают горлоИ закрывают глаза.Один кричал:«Томагавк!»Другой кричал:«Самолет!»
Дети кричали, как птицы,Когда они раздувают горлоИ закрывают глаза.
Один кричал:«Томагавк!»Другой кричал:«Самолет!»
1964
«Я иду по краю…»Я иду по краюШириной в два пальца ноги,Ощупью, как дымок на дожде.Не окликай меня!
Я иду по краюШириной в два пальца ноги,Ощупью, как дымок на дожде.Не окликай меня!
1964
«Я думала…»Я думала,День прошел сквозь меняОт черного неба до черного неба.Но нет,Это ночьТекла сквозь меняОт белого света до белого света,Как двойное придыханье совыРасщеплена:Память – обетованье.
Я думала,День прошел сквозь меняОт черного неба до черного неба.
Но нет,Это ночьТекла сквозь меняОт белого света до белого света,Как двойное придыханье совыРасщеплена:Память – обетованье.
1970
«Люди, люди…»Люди, людиПлачут, что людно.А у соседа, у людоедаКакой простор!Люди, люди —Цвета спелой дыниИ черной черники,Цвета белого – в синих прожилках – снега.Дубленая кожа печенега.Каждая плоть – кому-то оплот.Землю схватили за концы,Тащат в разные стороны:«Не тронь! Моя!Мои отцы!Цвет моей короны!»Край покоренныйОтдал концы.ЧерныхВыпороть.БелыхВыполоть.Люди, люди —Моя единственная дорога, —Ниже зверяИ выше бога.
Люди, людиПлачут, что людно.А у соседа, у людоедаКакой простор!
Люди, люди —Цвета спелой дыниИ черной черники,Цвета белого – в синих прожилках – снега.Дубленая кожа печенега.
Каждая плоть – кому-то оплот.Землю схватили за концы,Тащат в разные стороны:«Не тронь! Моя!Мои отцы!Цвет моей короны!»
Край покоренныйОтдал концы.
ЧерныхВыпороть.БелыхВыполоть.
Люди, люди —Моя единственная дорога, —Ниже зверяИ выше бога.
1964
«Пересекаются в бесконечности формулы…»Пересекаются в бесконечности формулы,Каждая – Архимедов рычаг.Как трепещут тревожно примулы!Как сиротливо звери рычат!Я еще помню тихое небо,Я еще помню малиновый звон.Это кажется счастьем.А счастья не было.Было преддверие похорон.
Пересекаются в бесконечности формулы,Каждая – Архимедов рычаг.Как трепещут тревожно примулы!Как сиротливо звери рычат!
Я еще помню тихое небо,Я еще помню малиновый звон.Это кажется счастьем.А счастья не было.Было преддверие похорон.
1967
Страницаиз121
СкороКнижный режим
