Дорога на океан

Галька была не шибко хороша собою; только искусственная отчаянность поведения, сомнительная острота суждений, ребячливые кудряшки на лбу да еще вертлявая подвижность, происходившая от нежелания подвергнуться обстоятельному рассмотрению, привлекали к ней мимолетное, такое оскорбительное любопытство мужчин. Она играла роль убежденной холостячки, и с годами все ненавистнее становилось ей это амплуа мировой грешницы, каким привыкла маскировать свое одиночество.

Все прошло как в чаду, и не радость освобожденья, а муть, серая безнадежная скверность последовала тотчас за болями. На прощанье мадам предложила записать номер ее телефона, для знакомых. Лиза ушла через час, пошатываясь... Чувство освобождения пришло позже, но с такой примесью пустоты, внутренней неуклюжести и какого-то непонятного сожаления, что она почти не испытала обещанной легкости.

Вы всегда играли роль мудреца и праведника и мучились незнанием, чего в вас больше.

Всё хвастаетесь, что новые корабли построены плыть в неоткрытые океаны. А забыли: там, позади, в тумане, было такое же благословенное со-олнечное утро (и сведенным пальцем погрозил кому-то), когда корабли Веспуччи только подплывали к берегам чудеснейшего из материков. Ха, вы и это забыли, во что превратили его впоследствии... Забвенье — высшее социальное качество, господин музыкант!

И хотя наши москвошвеенские пиджаки промокли до самых плеч, мы выступили из-под укрытия и молча пошли по дороге, неминуемой для всех, кто выходит из дому в непогоду.

Он думает о себе, но только к концу пути начинает понимать, что прозевал самое ценное, что давалось ему в руки, – юность женщины.

Сердце – это глубже всякой шахты на земле.

Провинциальные города – все родня и в чём-то разненькие.

Семья терпеливо несла невзгоды, в надежде, что богу надоест наконец долбить бедой в одно и то же место...

Этот человек имел привычку прикидываться несчастным, а потом жалить словцом свою жертву, обезоруженную жалостью.

Всё кругом стало понятно до полной прозрачности, и уже простой арифметики хватило бы для постиженья всех таинств мира.

Сердца учителей питаются благодарностью.

Люди не ценят благодеяний, которые им оказывают.

– Э, Лиза... любой ценой купи себе несчастье. Великий поэт рассекал грудь героя и вдвигал ему уголь вместо сердца. – Он посмеялся с горечью, как смеются над заоблачными мечтаниями фантазеров положительные мыслители, владеющие незыблемой истиной. – К сожалению, эта хирургия ангелов карается по земным законам!

Книги бешено заструились с полок, которые пустели на глазах. Что когда-то служило пищей разуму, теперь валом пошло на пропитание тела. Он продавал их. Расставаясь с книгами, он как бы раздевался и сам.

Мимо провезли что-то в тележке. Оно было живое, укрыто простынями и в таком виде, что чинить его было бы всё равно, как к здоровому пальцу приделывать недостающего человека.

Старший Протоклитов вдоволь насмотрелся на этих безыменных апостолов социализма, крест-накрест перепоясанных пулемётными лентами, по-львиному вторгавшихся в мрачную историю человечества.

Единственная форма бессмертия – чучелом торчать где-нибудь в прикладбищенской пивной.

Совесть – это только непривычка!