Цитаты из книги Комары

Люди гораздо терпимее к художникам, нежели художники к людям.

... нельзя быть дерзким на словах. И как тогда быть дерзким? Поступок без слов, казалось ему, - все равно что выращивать пшеницу без зерна.

Только дурак не знает горя; только болван его забудет.

Брак зачинает и объясняет в нас немало, как и одиночество, и вдовство.

Язык — он что морфин. Не надо к нему привыкать, последствия страшны: тебя сочтут занудой все, кто иначе носил бы на руках.

— ...ты пытаешься примирить книгу и автора. Книга — тайная жизнь писателя, его темный двойник, их нельзя между собой примирить. А у тебя при неизбежном столкновении пронзенным падает подлинное «я» автора, ибо ты из тех, для кого и факт, и фальшь приобретают достоверность в печати.

Болтовня, болтовня, болтовня: полнейшая, душераздирающая глупость слов. Как будто бесконечная — как будто никогда не умолкнет. Идеи, мысли превращаются просто в звуки, и их склоняют на все лады, пока они не умрут.

• Свобода, - сказал майор Эйерс. - Единственная свобода - она на войне. Все заняты - кто дерется, кто медалей добивается, кто удобной койки, никто тебя не донимает. Самураи, охотники за головами - выбирай на вкус. Грязь и слава или обрывок ленточки на чистеньком мундире. Грязь, и самопожертвование, и дорогой виски, и Англия, битком набитая вашими скотскими экспедиционными войсками.
  

Да, Фэрчайлд прав: ему ведомы женщины, женская душа... Нет, не душа — у женщин нет души. Натура, женская натура — эта материя, сама материя их существа, неосязаемая, как лунный свет, атакующая и отступающая разом; непоследовательная — да нет, непостижимая и однако служащая их целям с опустошительным прагматизмом. Как будто земля, мир, мужчина и самые его желания и порывы созданы сугубо для того, чтобы утишить их жадные душонки, заполнив их время служением биологическим целям...

...дерзость берет практически все города, и особенно женщин.

— А хде этот, кого вы потопили? — спросил этот человек, уцепившись за леер. — Неизвестно, — ответил Фэрчайлд. — Мы его потеряли где-то между здесь и берегом.

Вот мы с тобой сидим сейчас тут, и это едва ли не самое коварное, с чем поэзия вынуждена сражаться. Образование получают все, и всем слишком легко о ней судить. И о чем угодно. Хорошо бы всем, кроме поэтов, запретить судить о поэзии.

...я думаю, каждое слово, написанное пишущим человеком, ложится на бумагу с единственной целью произвести впечатление на некую женщину, хотя она, как ей и положено по природе, вероятно, и литературой-то не интересуется. Может, она не всегда существо из плоти и крови. Может, она лишь символ желания. Но это женская фигура. Слава — лишь побочный продукт...

Мне кажется, мы сбрасываем душу каждый год, как змеи кожу. Невозможно вспомнить прошлогодние эмоции — помнишь только, что такая-то эмоция была связана с таким-то физическим фактом опыта. Но прошел год, и от нее тебе остались только призрак счастья и смутное, бессмысленное сожаление.

У детей таланта к сверхъестественному гораздо больше, чем у взрослых. Люди и не догадываются, сколько жизни ребенок проживает в уме. Ребенок умеет в мгновение ока возгонять самую суть из целой мешанины разного опыта, которого у него даже и не было.

Нас учили, что долг непреложен, иначе какой же это долг, и если он достаточно неприятен, получаешь, конечно, лишний балл на небесах...

— Черным по белому. Черным по белому текст выглядит совсем иначе. Печать даже глупости придает нелицеприятного веса. — Все наоборот, — сказал семит. — Это глупость придает нелицеприятного веса даже тому, что напечатали черным по белому.

Я не утверждаю, что в самих по себе словах есть жизнь. Однако из счастливого стечения слов рождается живое — так почва, и климат, и желудь при удачном стечении рождают дерево. Слова — они как желуди. Из каждого не родится дерево, но когда слов достаточно, рано или поздно дерево получишь неизбежно.