Слово и дело. В 2 книгах. Книга 2. Мои любезные конфиденты

Я не дурак, как вы, чтобы сознаваться в том, чего быть не может…

С пытки человек любой оговор утвердить согласен.

Рука Остермана хилая и немощная, направляла руку герцога. А рука Бирона, грубая и волосатая, двигала к чернильнице с пером пухлую руку Анны Иоановны…

Ушаков опытнее всех судей был. За многие годы, в застенках им проведенные, он не раз уже наблюдал, как хитроумно изворачивается душа людская, чтобы тело от казни спасти.

Что все такое, что кажется современникам знатным и чудесным, позже в забвении обретается. Так и царствования иные: гремят немало по свету, а потом крапивою порастут.

Вообще Еропкин оказался болтлив; жизнь русская не научила его молчать, архитектор еще не дорос до простонародной мудрости, когда мужики и бабы, попав под «слово и дело», твердо держались одной исконной формулы: «Знать не знаю, ведать не ведаю».

Так не звери же мы? Чай, люди. А людская порода сборища обожает. Было у нас времяпрепровождение весьма приятное и открытое…

-Волк среди волков – вот кому хорошо живется.
-Против вас, - шепнул ему Саншес, - собралась такая стая, в которой и волку не ужиться…

Сын с дочерьми печи растапливали. Бросали в огонь бумаги отцовские. Волынский свой «Генеральный проект о поправлении России» на листы терзал, швыряя их на прожор пламени. Асам плакал, плакал… Сколько бессонных ночей, сколько восторгов пережил, сколько помыслов породил! Желал для страны родной блага, а теперь, словно вор, утаивать должен сочиненное.

Судьи все русские! Но что с того, что они русские? Справедливо говорил покойный Тимофей Архипыч: «Друг друга поедом они жрут – и тем завсе сыты бывают…» Лучше бы немцы судили – все не так обидно!