Orbita

«Человек красив, потому что в его глазах горит свет»

«Долю секунды Шон недоумевает: какого черта я делаю здесь, в консервной банке посреди безвоздушного пространства? Консервированный человечек в консервной банке. В четырех дюймах металла от смерти. Причем не просто от смерти, а от аннигиляции»

«Твои мечты о приключениях, свободе и открытиях кристаллизуются в желание стать астронавтом, а потом ты попадаешь сюда и оказываешься в ловушке, день за днем что-то распаковываешь и упаковываешь, ковыряешься в лаборатории с проростками гороха и хлопка, кружишь как заведенная, и вместе с тобой кружат твои однообразные мысли»

«Астронавты и космонавты похожи на кошек, заключают они. Бесстрашные, невозмутимые. Таких невозможно загнать в стадо»

«Сейчас, когда на Земле открыты и расхищены даже самые отдаленные регионы, Солнечная система, в которую мы устремляемся, - это всего лишь новый рубеж. За человеческими усилиями по освоению космоса скрывается извечное стремление живого расширить свою территорию. Огласить далекие просторы своим монотонным пениям, чтобы затем завладеть ими»

«Когда видишь Луну или розоватый оттенок Марса, ты думаешь не о будущем человеческой вероятности того, что тебе или кому-либо из твоих знакомых посчастливится туда попасть. Думаешь о своей эгоистичной, одержимой и наглой человечности, о том, как расталкивал локтями тысячи претендентов по дороге к стартовой площадке, ибо что еще могло дать тебе преимущество перед ними, как не стремительная сила убежденности и решимости, сжигающая все на своем пути»

«Космическая тоска по дому сродни наркотику. Гложет потребность сию же минуту убраться отсюда и задержаться здесь навечно, сердце делается полым от желания, только внутри ощущается не пустота, а скорее знание о том, сколько всего туда может поместиться»

«… от каждого из видов его сердце снова разрывается. А он и не подозревал, до чего оно большое, это сердце, не догадывался, до чего сильно можно полюбить каменный шар, и эта любовь настолько горячая, настолько жизнеутверждающая, что не дает ему спать по ночам»

«.. мужу, чья жена летит над его головой со скоростью семнадцать тысяч миль в час, приходится несладко. Он никогда не знает, где она и где ее искать»

Maybe human civilization is like a single life — we grow out of the royalty of childhood into supreme normality; we find out about our own unspecialness and in flush of innocence we feel quite glad — if we're not special then we might not be alone.

...Moscow one enormous point of light like the Ple Star in a shrill clear sky.

Neptune’s sound is liquid and rushing, a tide crashing onto a shore in a howling storm; Saturn’s is that of the sonic boom of a jet, a sound that resonates up through your feet and between the bones; Saturn’s rings are different still, a gale siphoning through a derelict building but in slowed and warping tempo. Uranus a frantic zapping screech. Jupiter’s moon, Io, makes the metallic pulsing hum of a tuning fork.

It’s not so much that the earth is one thing and the weather another, but that they’re the same. The earth is its air currents, the air currents the earth, just as a face is not separate from the expressions it makes.

From the space station’s distance mankind is a creature that comes out only at night. Mankind is the light of cities and the illuminated filament of roads. By day, it’s gone. It hides in plain sight.

When the planet is galloping through space and you gallop after it through light and dark with your time-drunk brain, nothing can end. There could be no end, there can be only circles.

It isn’t so much that they don’t want to go home but that home is an idea that has imploded – grown so big, so distended and full, that it’s caved in on itself.

The earth, from here, is like heaven. It flows with colour. A burst of hopeful colour. When we’re on that planet we look up and think heaven is elsewhere, but here is what the astronauts and cosmonauts sometimes think: maybe all of us born to it have already died and are in an afterlife.

They all have moments up here of a sudden obliteration of their astronaut selves and a powerful sense of childhood and smallness.