Бледный король

Слушайте, то ли в «Сумеречной зоне», то ли в «За гранью возможного» – где-то там. Клаустрофобу становится хуже и хуже, пока он не становится настолько клаустрофобом, что орет и психует, и его упекают в психиатрическую лечебницу, а в лечебнице сажают в смирительной рубашке в маленькую каморку со стоком в полу, размером с чулан, то есть понятно, что для клаустрофоба хуже не придумаешь, но ему через щелку двери объясняют, что таковы правила и процедуры, что если кто-то орет, то его сажают в одиночку. Следовательно, мужик обречен, он там пожизненно – ведь сколько он кричит и бьется головой об стенку, чтобы потерять сознание, столько его будут держать в этой каморке, а сколько он в этой комнатушке, столько он будет кричать, потому что вся проблема в его клаустрофобии. Живой пример того, что в правилах и процедурах должны быть какие-то свобода и послабления для определенных случаев, а то случись какой нелепый косяк – и кто-то попадет в ад.

Кое-кому в нашей группе уже пятьдесят, шестьдесят. Инспектируют рутинные декларации больше тридцати лет. Тридцать лет смотрят на бланки, сверяют бланки, пишут одни и те же записки на одни и те же бланки. У них что-то в глазах, у некоторых. Не знаю, как объяснить. В многоквартирнике, где жили мои дедушка с бабушкой, был котельщик, уборщик. Это рядом с Милуоки. Угольное отопление – этот старичок подкидывал уголь в печь каждые пару часов. Он проработал там целую вечность; чуть не ослеп, глядя в огонь. Его глаза были… Здесь со старшими так же; глаза почти такие же.

Лично мне, по крайней мере ретроспективно, особенно интересно, почему из скуки получается такая могучая преграда для внимания. Почему мы сторонимся скуки. Может, скука уже в силу своей природы болезненна; может, отсюда пошли выражения вроде «смертельная скука» или «мучительная скука». Но вдруг это не все? Может, скука ассоциируется у нас с психической болью, потому что скучное или непонятное дает слишком мало раздражителей, чтобы отвлечь людей от какой-то другой, глубже залегающей боли, которая существует всегда, пусть и в незаметном фоновом режиме, и большинство из нас тратит почти все свои время и энергию, чтобы ее не чувствовать – или по крайней мере не чувствовать напрямую либо с безраздельным вниманием. Признаться, это довольно запутанно, попробуй еще обсуди умозрительно… но должно же как-то объясняться то, что теперь не только в скучных или утомительных местах играет фоновая музыка, но уже есть телевизоры в приемных, на кассах супермаркетов, у выходов на вылет в аэропортах, в подголовниках внедорожников. «Волкмены», «Айподы», «Блэкберри», мобильные гарнитуры на голове. Ужас перед моментами, когда тихо и нечем заняться. Не представляю, чтобы кто-то правда верил, будто сегодняшнее так называемое «информационное общество» возникло только из-за информации. Всем известно, что дело в чем-то другом, в глубине души.

Только это мне, сказал он, казалось, и требовалось — просто поговорить с кем-нибудь без фигни, чего врачи в Зеллер-центре не понимают или, типа, не могут понять, потому что тогда рухнет вся структура, потому что врачи тратят четыре миллиона лет на медвуз и ординатуру, и страховые компании тратят кучу бабок за диагноз, и осмотры, и протоколы психотерапии, это всё институциональная структура, а когда что угодно институционализируется, оно сразу становится искуственным, типа, организмом, и пытается выжить и удовлетворять собственные потребности, прямо как живой человек,  только это не человек, это полная противоположность человека,  потому что внутри нет ничего, кроме воли выжить и расти как институт, — он сказал: просто посмотри на христианство и на всю христианскую церковь.

Важно только то, что я это делаю и должна прекратить. И точка. В отличие от врачей и тех маленьких собраний, где всё сплошь про твои чувства, зачем да почему, будто, если поймёшь, почему это делаешь, тут же по волшебству  прекратишь. А это, сказал он, главная ложь, из-за которой врачи и стандартная психотерапия — для людей вроде нас просто трата времени: они думают, будто диагноз и есть лекарство. Что если поймёшь, почему, то всё пракратится. А это враньё, — говорит Мередит Рэнд. — Прекращаещь, только когда прекращаешь. Не когда ждёшь, что тебе кто-нибудь всё объяснит и всё как по волшебству — вуаля — прекратится.

Делать зло себе можно, только когда в глубине души ждёшь, будто прискачет кто-то другой и спасёт, а это детская фантазия. Реальность — это что никто другой не будет гарантированно добрым ко мне и относиться с уважением, — вот что и значит повзрослеть, осознать это, — и никто другой не будет гарантированно меня видеть или относиться ко мне ко мне так, как я хочу, так что это только моё дело — видеть себя и относиться к себе так, будто я реально чего-то стою. Это называется вести себя ответственно, а не по-детски. Реальная ответственность — она перед самой собой.