Хороший тон. Разговоры запросто, записанные Ириной Кленской

Люди приняли решение Орбели и, может быть, посчитали его справедливым. Я иногда задаюсь вопросом: как бы я поступил? Жёсткие меры… спасали от равнодушия. Во время блокады чувство полной опустошённости, полной эмоциональной немоты овладевало людьми и, как ни странно, строгий порядок каким-то удивительным образом мешал равнодушию и оцепенению.

Пустые рамы – необычное, но мудрое распоряжение Орбели: все рамы уехавших картин оставить на месте – всё должно быть, как и было. Это решение, которое тогда многие воспринимали скептически, на самом деле упростило процедуру возвращения: из эвакуации картины вернулись на прежние места. Всего 18 дней потребовалось, чтобы восстановить экспозиции. Рамы не сняты – значит, они просто ждут своих хозяев, а хозяева верят, что они вернутся, потому что их ждут. Согласитесь: таинственность некоторых примет изящна и настраивает на оптимистичное восприятие действительности.

Павел Филиппович Губчевский говорил, что пустые рамы напоминают глаза, которые вглядывались в пустоту, бездну, а бездна вглядывалась в нас. Он провёл несколько экскурсий: рассказывал о картинах, которые покинули свои рамы, подробно рассказывал о сюжетах, художниках, о судьбах шедевров.

Губчевский провёл экскурсию для солдат, которые помогали разбирать завалы после авианалётов: «Ребята были совсем молоденькие, только-только прибыли из Сибири и на фронте ещё не были». Губчевский решил отблагодарить их, повёл по Эрмитажу, рассказывал, как они смотрели на него с восторгом, внимательно слушали и представляли себе яркий свет, прекрасные лица, изысканные движения, красоту, покой и наслаждение: «Это была самая удивительная экскурсия в моей жизни, и, оказывается, пустые рамы впечатляют, завораживают, возбуждают воображение, усиливают внутреннее зрение».

Пустота превращалась в тайное знание. Люди сосредоточенно, пристально вглядывались в загадочное пространство, заключённое в раму. Можно представить себе, как это было: промороженные за зиму стены Эрмитажа, покрытые инеем сверху донизу; шаги, гулко разносившиеся по пустым залам; прямоугольники рам – золотых, дубовых, то маленьких, то огромных, то гладких, то с вычурной резьбой, украшенных орнаментом. Рамы, которых раньше не замечали и которые теперь стали самостоятельными: одни – претендуя заполнить собой пустоту, другие – подчёркивая пустоту, которую они обнимали. Эти рамы от Пуссена, Рембрандта, Кранаха, от голландцев, французов, итальянцев были для Губчевского обозначением существующих картин: он видел в мельчайших подробностях оттенки света, цвета, фигуры, лица, улыбки. Он говорил – ему верили, он говорил – и люди видели то, о чём он говорил. Слово воссоздавало картины, возвращало их, заставляло играть всеми красками, причём с такой яркостью, с такой изобразительной силой, что они навсегда оставались в памяти.

Коран я стараюсь читать часто. Читаю, когда приступаю к новому проекту, когда размышляю о какой-то идее, о сложной ситуации в жизни. Читаю, конечно, по-арабски. Востоковед должен знать языки – острее чувствуешь разнообразие мира и его величие. Я говорю по-арабски на трёх диалектах, по-английски, по-французски, по-немецки, по-итальянски, скромно – по-голландски, читаю на персидском. И мне кажется, что это не так много – есть смысл выучить ещё несколько языков. Чем больше понимаешь других людей, другие культуры, тем смиреннее и терпимее ведёшь себя в мире.

«Большой Эрмитаж» – наш новый проект: Великолепный дворец, три Эрмитажа, театр, Главный штаб, превращённый в интереснейший музей, фарфоровый завод, дворец Меншикова, Дворцовая площадь, Биржа, грандиозный комплекс «Старая деревня», в котором разместились открытые хранилища, реставрационные мастерские, центры Эрмитажа, его спутники по всему миру и по России – Амстердам, Выборг, Венеция, Казань, Омск, Екатеринбург, позволяющие людям во всём мире лучше узнавать и понимать Россию.
Всё это – Эрмитаж – огромная великолепная Вселенная, которая дышит, движется, меняется. Она увлекает и восхищает. Я не скрываю – мне хочется, чтобы образом России стал Эрмитаж и чтобы этот образ восхищал и удивлял не только тех, кто любит Россию, но и тех, кто настроен критически и даже враждебно.