Цитаты из книги Игра престолов

Тирион Ланнистер говорил, что люди обычно предпочитают отрицать жестокую правду, не принимают её, но зачем ему-то обманывать себя; ему, Джону Сноу, бастарду и проклятому клятвопреступнику, не знающему ни матери, ни друзей. Остаток своей жизни, какой бы короткой они ни оказалась, он вынужден провести человеком, чужим для всех, безмолвным обитателем теней, не смеющим назвать своё собственное имя. И чтобы проехать все Семь Королевств, он вынужден будет лгать, иначе всякий вправе поднять на него руку. Но всё это безразлично, лишь бы жизни его хватило, чтобы, став рядом с братом, суметь отомстить за отца.

— Тебе больно, мальчик, — сказал Эймон. — Конечно, выбирать... Выбирать всегда больно. И всегда будет больно. Я знаю. — Нет, не знаете, — с горечью сказал Джон. — И никто не знает. Пусть я только бастард, но он всё-таки мой отец! Мейстер Эймон вздохнул: — Неужели ты не услышал моих слов? Почему это ты считаешь себя первым? — он качнул древней головой с невыразимой усталостью. — Три раза боги испытывали мой обет. Однажды, когда я был мальчишкой, однажды во всей полноте мужественности, и ещё раз, когда я состарился. К тому времени сила оставила меня, глаза потускнели, но последний выбор был столь же жесток, как и первый. Вороны приносили мне с юга слова ещё более чёрные, чем их крылья: вести о гибели моего дома, о смерти моих родичей, о позоре и истреблении. Но что я мог сделать, старый, слепой и бессильный? Я был беспомощен, как младенец, но сколь горько мне было сидеть здесь, в забвении, когда зарубили бедного внука моего брата, его сына и даже его малых детей... Потрясённый Джон увидел слёзы, блеснувшие на глазах старика. — Кто вы? — спросил он, едва ли не в тихом ужасе. Беззубая улыбка дрогнула на древних губах. — Я только мейстер цитадели, обязанный служить Чёрному замку и Ночному Дозору. В нашем ордене принято забывать свой род, давая обет и надевая оплечье. Старик прикоснулся к цепи мейстера, свободно свисавшей с его тонкой бесплотной шеи. — Отцом моим был Мейкар, он первый носил это имя, и брат мой Эйгон наследовал ему вместо меня. Дед мой назвал меня в честь принца Эймона, Рыцаря-дракона, бывшего ему дядей, или же отцом, в зависимости от того, кому верить. Меня она назвал Эймоном. — Эймон... Вы Таргариен? — Джон не мог поверить своим ушам. — Некогда был им, — отвечал старик. — Некогда. Словом, теперь ты понял, Джон, что я знаю, о чём говорю... Но зная, не скажу тебе, как следует поступить. Ты должен совершить свой выбор самостоятельно и весь остаток своей жизни прожить, зная это. Как пришлось сделать мне, — голос его превратился в шёпот. — Как пришлось сделать мне...

Арья вспомнила крипты Винтерфелла. В них было куда страшнее, чем здесь, сказала себе Арья. Она впервые спустилась туда ещё совсем маленькой. Братец Робб отвёл их вниз – её, Сансу и маленького Брана, который был тогда не старше, чем теперь Рикон. У них была с собой только одна свеча, и глаза Брана превращались в блюдечки, когда он глядел на каменные лики Королей Зимы, на волков у их ног и железные мечи на коленях. Робб провёл младших до самого конца – мимо деда, Брандона и Лианны, чтобы показать им их собственные гробницы. Санса всё глядела тогда на огарок свечи, опасаясь того, что она погаснет. Старая Нэн утверждала, что внизу водятся огромные пауки и крысы ростом с собаку. Робб улыбнулся, когда она это сказала. — Здесь водятся худшие создания, чем пауки и крысы, — прошептал он. — Здесь ходят мертвецы. Тогда-то они и услышали внизу этот негромкий глубокий звук, от которого по коже побежали мурашки, и младенец Бран вцепился в руку Арьи. Когда привидение восстало из открытой гробницы, белое и алчущее крови, Санса с визгом метнулась к лестнице, а Бран прижался к ногам Робба, рыдая. Арья же, оставшись на месте, дала духу пинка. Это оказался всего лишь Джон, осыпавший себя мукой. — Дурак, — сказала она ему. — Ты испугал младенца! Но Джон и Робб только хохотали и хохотали, скоро и Бран с Арьей тоже развеселились. Воспоминание заставило девочку улыбнуться, и тьма перестала пугать её.

— Я видела его лицо и слышала грохот его копыт. Скачет он, быстрый как ветер, а за конём его кхаласар покрывает землю, мужам сим нет числа и ракхи блестят в их ладонях, подобно лезвиям меч-травы. Свирепый как буря будет этот принц. Враги его будут трепетать перед ним, жёны их возрыдают кровавыми слезами и в скорби раздерут свою плоть. Колокольчики в его волосах будут петь о его приближении, и молочные люди в своих каменных шатрах будут страшиться одного только его имени, — старуха затрепетала и поглядела на Дени словно бы в испуге, — Принц едет, и он будет тем жеребцом, который покроет весь мир. — Жеребцом, который покроет весь мир! — хором отозвались свидетельницы, и ночь ответила звону их голосов. Одноглазая старуха поглядела на Дени, — А как же будет он зваться, жеребец, который покроет весь мир? Дени встала, чтобы ответить. — Его будут звать Рейго, — проговорила она слова, которым научила её Чхику. Руки её непроизвольно легли на живот, защищая ребёнка, когда дотракийцы взревели: — Рейго! Рейго! Рейго! <...> — А что значит имя Рейго? — спросил её Дрого. — Мой старший брат Рейгар был свирепым воином, моё солнце и звёзды, — отвечала она мужу. — Он умер до моего рождения. Сир Джорах говорит, что он был последним из драконов. Кхал Дрого поглядел на неё сверху вниз. Лицо его казалось медной маской, но ей показалось, что под длинными чёрными усами, поникшими под весом золотых колец, промелькнула тень улыбки. — Это хорошее имя, Дан Арес, жена, луна моей жизни.