Бернаут

– Знаешь, в чем заключена особенность человеческого мозга? – вдруг произнес Бланж, улыбнувшись. – Если повторить ему одну и ту же фразу сотню раз, на сто первый он в неё сам поверит.

Любить его слишком больно.

– Итак, держимся крепко, в стороны не мотыляемся, с мотоцикла не падаем, в дятла не играем.
– В кого?
Реми наклонился, легонько ударив козырьки своего шлема об мой.
– Ай, — я отшатнулась.
– Вот это значит "играть в дятла".

– Мне кажется, я никогда в жизни не видел такого человека, как ты, способного убиться буквально на ровном месте. Как ты до двадцати лет дожила?
– А мне девятнадцать только, — ответила я.
– О, надо же...

– Бланжа почти невозможно вынести. А полюбить, будучи в здравом уме, — тем более. С ним даже самый запущенный случай стокгольмского синдрома и тот не справится.

– Готово, – сообщила я, убирая вату. – И поздравляю, можешь поблагодарить своего друга-врага: ты разжился тем самым популярным нынче шрамом. Как будто по линейке бил, честное слово. Бровь ровно пополам.
– При следующей встрече обязательно его расцелую, — ответил он.
– А вот это вряд ли получится: губы он тебе разбил так, что в ближайшие пару дней ты точно никого не расцелуешь, Бланж.
– Как обидно.

– Только не говори, что не сказал о свадьбе собственному брату!
– Ну, знаешь ли, две недели назад я и сам об этом не знал, так что не тебе меня винить.

В нашем случае федеральная тюрьма — последствия явно пострашней, чем чье-то разбитое сердце.

— Только попробуй! – пропищала я. – Тут люди вообще-то! Я подам на тебя в суд!
– На собственного мужа? Давай! Вперёд! Мы и так самая странная пара университета, а теперь над нами еще и весь Южный полицейский округ Лос-Анджелеса потеряться будет. Если фамилию смогут выговорить.

– Ну надо же, ты и Бланж, — все никак не могла успокоиться она.
– Что в этом удивительного?
– Ну как это? У тебя завелся мужик.
– Как моль в шкафу, что ли? Взял и завелся?

"Жаклин Беланже" звучало как маленькое кафе где-нибудь в старом Париже. Как бокал вина на столе, застеленном хлопковое скатертью. Как залитые солнцем ступеньки Монмартра. И несмотря на то что Бланж не был французом, его франко-канадские корни в соединении с моим именем рождали нечто прекрасное. Словно поэма.

Любовь. Сумасшедшая любовь. Полет. Эйфория. Наркотики. То, что невозможно выжечь из сердца. Одни считают этот спорт чуть ли не самым зрелищным в мире. Другие называют происходящее чистым безумием. Девяносто девять процентов из нас получают травмы на каком-то из этапов собственной карьеры. Девять из десяти – в возрасте до восемнадцати лет. Но, несмотря на это, мы продолжаем этим заниматься. Почему? Я и сам до сих пор не нашёл ответа. А может, его и не существует вовсе, ведь разве любовь выбирают?

– Ты любишь меня?
– Я тебя ненавижу, Бланж.
– А должна любить.

Приручить этого парня – все равно что поймать ветер. Невозможно. А каждый из нас мечтает совершить в жизни невозможное.

– В кампусе и так невесть какие слухи о тебе ходят. Не хочу, чтобы еще и я оказалась в них замешанной.
– И какие же? – совершенно искренне поинтересовался он.
– Что никто из девчонок не задерживается у тебя дольше, чем на одну ночь.
Бланж усмехнулся.
– Врут, – ответил он лаконично. – Даже на одну не задерживаются.
– Что ты подружек меняешь чаще, чем мотоциклы.
– Тоже врут. Мотоциклы — гораздо чаще.
– О, какая прелесть.

Всем хочется принца. Такого, что увезет прямиком в глупую сказку. Столетия прошли, а ничего не поменялось, разве что четвёртогие кони превратились в стальных.

У каждого слова есть свой вес. Но, может, когда тебе остаётся так мало времени на этой земле, это перестаёт иметь значение?