Машенька

Странно вообще вспоминать, ну хотя бы то, что несколько часов назад случилось, ежедневную – и все-таки не ежедневную – мелочь.

… чего-то никак не осмыслю… Да: неужели все это умрет со мной?

Он был богом, воссоздающим погибший мир.

Удивительно приятно выздоравливать после тифа.

Он всегда вспоминал Россию, когда видел быстрые облака.

Кто бреется, тот каждое утро молодеет на день.

Бывают такие мгновения, когда все становится чудовищным, бездонно-глубоким, когда, кажется, так страшно жить и еще страшнее умереть.

В этот поздний час по этим широким улицам расхаживали миры друг другу неведомые – не гуляка, не женщина, не просто прохожий, – а наглухо заколоченный мир, полный чудес и преступлений.

– Чем вы тогда были, Алексей Иванович?
– Не помню. Разве можно помнить, чем был в прошлой жизни, – быть может, устрицей или, скажем, птицей, а может быть, учителем математики.

– Как вы про Россию сказали?
– Проклятая. А что, разве не правда?
– Нет, так, – занятный эпитет.

Вся жизнь ему представилась той же съемкой, во время которой равнодушный статист не ведает, в какой картине он участвует.

Ганин чувствовал, что мутные сумерки, которыми постепенно наливалась комната, заполняют его всего, претворяют самую кровь в туман, что нет у него сил пресечь сумеречное наважденье.

Бездействие теперь его тяготило, а дела не было.

Женственность, прекрасная русская женственность, сильнее всякой революции, переживает все – невзгоды, террор…

Франция скорее зигзаг, а Россия наша, та – просто загогулина.

В прежнее время он умел не только управлять, но и играть силой своей воли. А теперь он не мог заставить себя сказать женщине, что он ее больше не любит.

Сделка была совершена, и безымянные тени наши пущены по миру.

Как большинство стареющих поэтов, он был склонен к простой человеческой логике.

Россию надо любить. Без нашей эмигрантской любви России — крышка. Там ее никто не любит.