Машенька

Он подумал о том, что все-таки Подтягин кое-что оставил, хотя бы два бледных стиха, зацветших для него, Ганина, теплым и бессмертным бытием: так становятся бессмертными дешевенькие духи или вывески на милой нам улице.

Вся жизнь его была нелепа и бесплодна, и он не ведает, почему он жил, почему умирает.

Какую глупость я написала; приехать только для того, чтобы повидать меня. Какое самомнение!

Любовь ко мне – ваша жизнь и если не будет любви – не будет и жизни.

Подумать только, что неделю я смотрю на снег, белый, холодный снег. Холодно, жутко, тоскливо. И вдруг, как птица, прорежет ум мысль, что где-то, там, далеко-далеко, люди живут совершенно другой, иной жизнью.

Страшно, – ох, страшно, – что когда нам снится Россия, мы видим не ее прелесть, которую помним наяву, а что-то чудовищное. Такие, знаете, сны, когда небо валится и пахнет концом мира.

«Какой он, право, странный», – думала Клара, с тем щемящим чувством одиночества, которое всегда овладевает нами, когда человек, нам дорогой, предается мечте, в которой нам нет места.

Ганин, за один недолгий час, полюбил ее острее прежнего и разлюбил ее как будто навсегда.

Они говорили мало, говорить было слишком темно.

Он старался понять, что все это значит – вот это небо, и поля, и гудящий столб; казалось, что вот-вот сейчас он поймет, – но вдруг начинала кружиться голова, и светлое томленье становилось нестерпимым.

В конце концов лучше быть сангвиником, человеком дела, а если кутить, так так, чтобы зеркала лопались.

Я сам поэзией охолостил жизнь, а теперь поздно начать жить сызнова.

– Шестнадцать лет, роща, любовь…
– Да что же может быть лучше, Антон Сергеевич?