Петербургские зимы

Мемуары или нечто, под них умело маскирующееся, всегда воспринимается иначе, чем то, на чём изначально стоит печать «художественная литература». Реальные — известные к тому же — люди, знакомые события, места, детали вызывают нечто сродни ностальгии, фантомной, потому что ты не был там в то время, не видел это, но это — было, ну или по крайней мере могло бы быть. И оттого оно, особенно если написано хорошо, как «Петербургские зимы» Георгия Иванова, кажется просто невыносимо реальным: со всеми чудаковатыми личностями, живыми, а не закостенело-прилизанными, как в учебниках, образами поэтов начала XX века, с искренними словами и стихами. И чувство объёмной, неоспоримой реальности не разрывает даже тот факт, что, по признаниям современников, правды в «Петербургских зимах» было меньше, чем легенд и вымысла.
Однако чтение приносит двоякие ощущения: с одной стороны, разочарование оттого, что происходящее — в другом месте в другое время — не увидеть, не узнать ближе ни Гумилёва, ни Сологуба, ни Блока, ни Северянина, не поговорить с ними, не поприсутствовать ни на собрании «Клуба импрессионистов» Кульбина, «Башни» Вячеслава Иванова, в «Цехе поэтов», не почувствовать всё это — дыхание времени, свободу начала двадцатого века — полнее, чем через строки, но с другой — разумные мысли: революция, ЧК… скажи спасибо, что не жил тогда.
Во время, когда все поэты знали друг друга, во время, когда набирали силу, чтобы потом рассыпаться или обратиться в нечто более классическое, авангардистские течения: символизм, плеяда различных видов футуризма, имажинизм и иже с ними. Во время, когда Блок изменяет Прекрасной даме, создавая поэму «Двенадцать», когда Гумилёв с Ахматовой принимают друзей-поэтов в Царском селе, когда на коне Клюев со своей новокрестьянской поэзией, когда эстетствует декадент Кузмин. Во время ярких рубашек Есенина, встреч у Городецкого, литературных собраний — почти вакханалий — в «Бродячей собаке».
Во время, когда умер Блок, расстреляли Гумилёва, когда кто-то выбрал советскую власть, кто-то в ней разочаровался, кто-то предал других, кто-то — себя.
В «Петербургских зимах» с мягкостью и лёгкостью слога сочетается забавность историй и серьёзность подтекста или даже, наверное, не подтекста, а фонового изображения, неясного — в духе авангарда начала века, — но создающего атмосферу приволья и гори-оно-огнёмья, смешанного с ужасом и разочарованием. Со страниц «Петербургских зим» улыбается Гумилёв, смеётся Мандельштам, учит Блок, одобряет Вячеслав Иванов, и замирают живые личности, переливаясь, как мыльные пузыри, чтобы потом, как пузыри же, и лопнуть.
Страшно. Больно. Просто.
Не думала, что когда-нибудь влюблюсь в Георгия Иванова, о котором раньше не слышала ничего, а в последнее время очень много хорошего, поэзию которого несколько безуспешно уже пробовала читать.
Но.
Надо же.

Серебряный век – один из самых удивительных периодов в русской культуре. Уникальное время, уникальные люди. Каждый – личность, неважно с каким знаком. И от этого он не становится менее интересным, наоборот – притягивает к себе ещё сильнее. Достаточно назвать хот бы несколько имён, чтобы понять, какие это люди: Блок, Белый, Маяковский, Гумилёв, Ахматова, Мандельштам. Причём, это лишь небольшая верхушка айсберга, а сколько ещё не таких известных, но не менее прекрасных поэтов и писателей суть явления, называемого «серебряный век». А есть художники, музыканты, актеры, режиссеры и другие творческие и около творческие личности, которые добавляют свои яркие оттенки в этот удивительный период.
Георгий Иванов является непосредственным свидетелем этого времени и его активным участником. Это абсолютно не взгляд со стороны, это не исследовательская работа, посвященная какому-то периоду, это впечатления и личные переживания. Конечно, они субъективны, но тем и интересны. Перед нами живые люди со своими достоинствами и недостатками, странностями и причудами. И при таком можно по-новому взглянуть на известного человека, открыть доселе неизвестные черты. И мне кажется, что именно такие книги – не исследования, где в принципе должен быть беспристрастный анализ, но личные эмоции и симпатии исследователя берут верх над объективностью, не автобиографии, где изначально только субъективное мнение и личные оценки, а именно, назовём это «воспоминания современников», дают точные черты к портретам знаменитостей.
Да, Георгий Иванов, не самый известный поэт той эпохи. Многие вряд ли назовут хотя бы одно его стихотворение. Но это не делает его менее ценным свидетелем, и его воспоминания будут интересны всем поклонникам «серебряного века».

Не столько о петербургских зимах, сколько о петербургской богеме начала двадцатого века. Пристрастно, конечно, не без этого (вплоть до того, что хочется сказать - вы или трусы наденьте, или крестик снимите. Разве борец за христианские ценности не должен в первую очередь им же следовать? Ну так не судите, тогда! К чему это фарисейство? Прям складывается поминутно впечатление, что это зависть к дару Мандельштама, Ахматовой, Блока, Есенина в вас кричит, хоть вы и оговариваетесь поминутно, что творцы они гениальные, просто люди так себе), но вполне читабельно. Особенно для любителей подобного рода прозы.

С творчеством Георгия Иванова знакома исключительно по его стихам. Было небезынтересно почитать прозу. Надо отдать должное, проза примерно того же уровня, что и поэзия, на мой взгляд.

Замечательная книга: светлая, добрая, красивая.
Читать подобную литературу - одно удовольствие, и еще не закончив читать, я поняла, что буду ее перечитывать, настолько она притягательна.

Сюжета у нее нет - просто зарисовки, сценки, сюжеты, легенды из жизни поэта Серебряного века Г.Иванова и людей, его окружавших - в основном людей тоже творческих. Очевидно, что для своей книги автор подобрал только тех людей, которые оставили по себе светлое впечатление, о которых автор вспоминает с любовью и нежностью.

"Петербургские зимы", возможно, первый настоящий постмодерн: вымысел мешается с реальностью, легенды, фантазии, сны неотделимы от живых людей, да и были ли вообще они, эти люди, не воображение ли автоа разыгралось? Все - на грани мистицизма, проникнуто романтическим воодушевлением, с некоторой толикой готики - и надо всем раскинул гранитные руки-каналы главный герой - Петербург-Петроград.

Несмотря на некоторый полет фантазии, книга все-таки мемуарная, а потому - очень субъективная, и личность автора чувствуется в каждом предложении, все суждения высказываются безапелляционно: коммунизм - зло, большевики - реальное воплощение этого зла, и каждый сочувствующий им - негодяй, и нет ему оправдания. Хотя нет, некоторым есть - тому же Мандельштаму, но тот поэт, по незнанию.

Мемуарная проза поэта Серебряного века Георгия Иванова выгодно отличается от восторженных записок его жены Ирины Одоевцевой, на книгу воспоминаний которой я уже выкладывала здесь рецензию.
Иванов не юлит, он честно предупреждает, что воспоминания его щедро перемешаны со слухами и сплетнями, что многое драматизировано и приукрашено, и что верить нужно далеко не всему. Тем не менее, читать его прозу одно удовольствие. Любые воспоминания современников поданы через призму личного отношения к коллегам по поэтическому цеху: там вечно кто-то кем-то восхищается, кто-то кому-то завидует, недолюбливает, кто-то с кем-то дружит и враждует, и все со всеми соперничают. Ну и как тут можно кому-то однозначно верить? Все, абсолютно все, я уверена, чего-то недоговаривают и многое приукрашивают. Но Иванов, в отличие от других, делает это с непередаваемой иронией, его характеристики коротки, ёмки и полны сарказма, его замечания о коллегах и друзьях порой циничны, а порой в них удивительным образом смешаны восхищение и насмешка. Не знаю, насколько правдивы некоторые рассказанные им истории, но это и неважно в данном случае, они покорили бы меня как в виде приукрашенных фактов, так и в виде художественного вымысла.

Очень люблю Георгия Иванова, как поэта - одно время, маленький сборник его стихов, что называется «лёг мне на душу». Очень проникновенно и атмосферно! Теперь пришло время познакомится с его прозой.
В целом, мне очень понравилось – в каждом очерке чувствуется «дух эпохи» серебряного века. Правда под конец, стало немного скучновато читать, книга почему-то перестала удерживать моё внимание, но две последние главы читались на одном дыхании. Очень интересно была выведена параллель – Блок-Гумилёв. Я например, не знала, что они относились друг к другу, мягко говоря, холодно и умерли в один год.
Мне очень понравилось, что Иванов указывает отличительные черты современников, даже не внешние, а "черты восприятия", но познакомившись с ними уже трудно в дальнейшем выбросить их из головы.

Пушкинский вечер. Странное торжество — кто во фраке, кто в тулупе — в нетопленном зале...Ахматова стоит в углу. На ней старомодное шелковое платье с высокой талией. Худое — жалкое — прекрасное лицо. Она стоит одна. К ней подходят, целуют руку. Чаще всего — молча. Что ей, такой, сказать. Не спрашивать же, "как поживаете".

Мадельштам. Смешлив — и обидчив.
Поговорив с Мандельштамом час, — нельзя его не обидеть, так же, как нельзя не рассмешить. Часто одно и то же сначала рассмешит его, потом обидит. Или — наоборот...
Мандельштам обижался за то, что он некрасив, беден, за то, что стихов его не слушают, над пафосом его смеются…

Сологуб.
"Кирпич в сюртуке". Машина какая-то, созданная на страх школьникам и на скуку себе. И никто не догадывается, что под этим сюртуком, в «кирпиче» этом есть сердце. Как же можно было догадаться, "кто бы мог подумать"? Только к тридцати пяти годам обнаружилось, что под сюртуком этим сердце есть.
Сердце, готовое разорваться от грусти и нежности, отчаяния и жалости.

Невероятно до смешного:
Был целый мир – и нет его…

Г. Иванов, Rayon de rayonne.

Первый удар по городу случился в октябре 1917 года, второй удар - в короткие и страшные годы правления Зиновьева, третий удар - "кировский удар", последний удар - Блокада. Все это - не по домам, хотя архитектура тоже - лакомый кусочек для слома, а - по людям. Живые лица сменились масками, маски стали историей, и тот невероятный "Петербургский миф" - (В Петербурге жить – словно спать в гробу!) формируется через прочтение - Достоевский и стихи - вот и вся суть... люди? А люди? Ну на что мне люди?...

В основу мифа легли три фигуры - Блок, Ахматова, Мандельштам.
Еще год. Пушкинский вечер. Странное торжество – кто во фраке, кто в тулупе – в нетопленом зале. Блок на эстраде, говорит о Пушкине – невнятно и взволнованно.
Почерк у Блока ровный, красивый, четкий. Пишет он не торопясь, уверенно, твердо. Отличное перо (у Блока все письменные принадлежности отборные) плавно движется по плотной бумаге. В до блеска протертых окнах – широкий вид. В квартире тишина. В шкапу, за зелеными занавесками, ряд бутылок, пробочник, стаканы…
– Откуда в тебе это, Саша? – спросил однажды Чулков, никак не могший привыкнуть к блоковской методичности. – Немецкая кровь, что ли? – И передавал удивительный ответ Блока: – Немецкая кровь? Не думаю. Скорее – самозащита от хаоса.
Холодное одобрение Блока…
Из-под барашковой шапки выбивается вьющаяся седоватая прядь. Под глазами резкие «мешки», еще резче глубокие морщины у рта. Широкие плечи сутулятся. Руки зябко засунуты в карманы. И безразличный, холодный «отсутствующий» взгляд.
Это не чекист, проверяющий документы. Это Блок.
…Еще полгода. Смоленское кладбище. Гроб Блока в цветах.

И не так важно - достоверно ли, так ли оно было на самом дела, важно, что для Георгия Иванова Блок - вот такой.

За окном, шумя полозьями,
Пешеходами, трамваями,
Гаснул, как в туманном озере,
Петербург незабываемый.
…Абажур зажегся матово
В голубой, овальной комнате.
Нежно гладя пса лохматого,
Предсказала мне Ахматова:
«Этот вечер вы запомните».

Ахматова - сама мифотоверц, и апофеозом является "Поэма без героя":
И я слышу звонок протяжный,
И я чувствую холод влажный,
Каменею, стыну, горю…

И особенно, если снится
То, что с нами должно случиться:
Смерть повсюду – город в огне

Самый, пожалуй, прочным образом связал - Георгий Иванов - образ Ахматовой в своих "воспоминаниях" и саму Ахматову:

Пятый час утра. «Бродячая собака».
Ахматова сидит у камина. Она прихлебывает черный кофе, курит тонкую папироску. Как она бледна!
Да, она очень бледна – от усталости, от вина, от резкого электрического света. Концы губ – опущены. Ключицы резко выделяются. Глаза глядят холодно и неподвижно, точно не видят окружающего.

Еще два года. Две-три случайные встречи с Ахматовой. Все меньше она похожа на ту, прежнюю. Все больше на монашенку. Только шаль на ее плечах прежняя – темная, в красные розы. «Ложно-классическая шаль». Какая там шаль ложно-классическая – простой бабий платок, накинутый, чтобы не зябли плечи!

Ахматова стоит в углу. На ней старомодное шелковое платье с высокой талией. Худое – жалкое – прекрасное лицо. Она стоит одна. К ней подходят, целуют руку. Чаще всего – молча. Что ей, такой, сказать. Не спрашивать же, «как поживаете».

Самый цитируемый - и в документальном кино и в документальной литературе, и так, между делом - образ Мандельштама.
Осенью 1910 года из третьего класса заграничного поезда вышел молодой человек. Никто его не встречал, багажа у него не было – единственный чемодан он потерял в дороге.
Одет путешественник был странно. Широкая потрепанная крылатка, альпийская шапочка, ярко-рыжие башмаки, нечищеные и стоптанные. Через левую руку был перекинут клетчатый плед, в правой он держал бутерброд…
Так, с бутербродом в руке, он и протолкался к выходу. Петербург встретил его неприязненно: мелкий холодный дождь над Обводным каналом веял безденежьем. Клеенчатый городовой под мутным небом, в мрачном пролете Измайловского проспекта, напоминал о «правожительстве».
Звали этого путешественника – Осип Эмильевич Мандельштам. В потерянном в Эйдкунене чемодане, кроме зубной щетки и Бергсона, была еще растрепанная тетрадка со стихами. Впрочем, существенна была только потеря зубной щетки – и свои стихи, и Бергсона он помнил наизусть…

Так вот он какой – Мандельштам!
На щуплом теле (костюм, разумеется, в клетку, и колени, разумеется, вытянуты до невозможности, что не мешает явной франтоватости: шелковый платочек, галстук на боку, но в горошину и пр.), на щуплом маленьком теле несоразмерно большая голова. Может быть, она и не такая большая, – но она так утрированно откинута назад на чересчур тонкой шее, так пышно вьются и встают дыбом мягкие рыжеватые волосы (при этом посередине черепа лысина – и порядочная), так торчат оттопыренные уши… И еще чичиковские баки пучками!.. И голова кажется несоразмерно большой.

Попытка ухватиться за память, сохранить осколки: и в эмигрантских газетах писали - уже в семидесятые - о смерти не гражданина США, почтенного отца семейства, а о смерти поручика.
Потому что эмиграция - это не игры на чемоданах, когда - еще немного и вернусь, вернутся не все, а кто вернется из Ниццы в Москву не в Москве найдет приют, а лагерном бараке - исключений не много.
Эмиграция - это новые реальности: и родная сестра Николая Второго Ольга работает на ферме, пишет картины.
И никакого снобизма...

Город претерпел самое страшное унижение: из Имперской столицы превращен - по кивку головы - в советскую провинцию. В книге Георгия Иванова слово "Ленинград" не встречается ни разу - и не должно встретиться, потому что Санкт - Петербург - это там, где фонтаны и оркестры в парках, а Ленинград - это заколоченные парадные и разбитые окна...

Мифы не требует ни жертв, ни доказательств, задача проста: сохранить не детали, не подробности, а сохранить, попытаться сохранить дух времени - как суметь.
Поэтому и книги его супруги - Ирины Одоевцевой - не столько документальны, сколько - о сохранении времени, почти музей.

Еще один герой книги - Гумилев.
Николай Гумилев - поэт, расстрелянный 26 августа 1921 года - в возрасте всего 35 лет.
Гумилев стоит во главе акмеистов, и все они - Мандельштам, Аматова, Иванов, Одоевцева - и другие, все они помнят своего Гумилева - и о своем Гумилеве напишут...
Гумилев подростком, ложась спать, думал об одном: как бы прославиться. Мечтая о славе, он вставал утром, пил чай, шел в Царскосельскую гимназию. Часами блуждая по парку, он воображал тысячи способов осуществить свою мечту. Стать полководцем? Ученым? Изобрести перпетуум-мобиле? Безразлично что – только бы люди повторяли имя Гумилева, писали о нем книги, удивлялись и завидовали ему.

Все заканчивается одинаково - смертью.
От старого Петербурга не осталось ничего.

И поэтому книга Иванова - это не столько мемуары, сколько - словесный памятник времени.
Остаются стихи:

Четверть века прошло за границей,
И надеяться стало смешным.
Лучезарное небо над Ниццей
Навсегда стало небом родным.
Тишина благодатного юга,
Шорох волн, золотое вино…
Но поет петербургская вьюга
В занесенное снегом окно,
Что пророчество мертвого друга
Обязательно сбыться должно.

Георгий Иванов умер в августе 1958 года во французском доме престарелых.

Иванов смог и в нерифмованном тексте проявить явный талант поэта - его петербургские мемуары более всего похожи на стихотворения в прозе. Из мокрого снега гранитного города выходят фигуры поэтов, которые жили со страхом быть расстрелянными, таскали на спине мешки с мукой для семьи, существовали с привычным ощущением голода и при этом умудрялись создавать стихи, которые сейчас распродаются тиражами намного большими, чем при их жизни.

Иванов несколькими штрихами очерчивает декорации Петербурга 20-х годов. Ночевки у сомнительных приятелей, плата за починенные сапоги продуктами. Начинающий поэт не чурается написать расплывчатые вирши по образу и подобию сборника, вышедшего в красивом переплете - почему бы и нет, главное - издаться, хоть негромко, но заявить о себе. Главное - не питать иллюзий.

И читателям тоже питать иллюзий не рекомендуется. Собратья по духу и друг к другу относились с изрядной долей снисхождения. Даже супружество не обходилось без изрядной долей едкости.

Вышивающая по канве жена - Анна Ахматова, которая совсем скоро впишет свое имя в историю русской литературы.

Пытающийся найти свое место в петербургской "чинной" жизни Есенин, как и многие "поэты из народа", находит покровительство у экстравагантного лубочного патриота Городецкого, который хочет возвести любую "деревенскость" в абсолют. Идут ли Есенину и остальным на пользу "домашних собеседования, где «гениально», "выше Пушкина" и т. п. звучало обыденной похвалой"? Это - лишь еще одна веха на пути становления самого себя.

Над Блоком, как и в книге супруги Иванова, Ирины Одоевцевой, витает ореол смерти, роковой раны, нанесенной самому себе. Считать, что великие люди не совершают ошибок - непростительное допущение. Их ошибки остаются запечатлены на бумаге и следуют за их именами даже после окончания земного пути - это проклятие, от которого нет спасения в обоих мирах.

Молчаливо и сдержано следует по страницам столь импонирующий мне как человек, а не только как творческая единица, Сологуб. Должно быть, общение с ним было настоящим наслаждением - столько реплик можно смело делать афоризмами. Но после осознания, насколько серьезные переживания стояли за этими высказывания, желание предавать их огласке начинает колебаться.

Жизни всех этих людей переплелись тесной паутиной встреч, разговоров, обмолвок, узнавания имен в газетах, уважения или неприятия, но каждый прошел свой путь, в конце которого была или жизнь в эмиграции, или смерть от законно одобренных выстрелов, или обретенный путем мук и тревожного ожидания шаткий покой в конце жизни. Никто, и даже сами они друг о друге всей правды не скажут. Даже не из желания очернить, возвысить или утаить - даже в мире поэтов чужая душа - потёмки. Остается лишь выуживать из мемуаров крупицы знаковых фраз, впечатлений и судьбоносных знаков, потому что любить стихи поэта, не любя его самого - это не для России.

"Любя стихи, мы тем самым любим их создателя - стремимся понять, разгадать, если надо, - оправдать его".
Александр Блок

Мемуары увлекли! Первые примерно полсотни страниц казалось - "ну, так себе, это просто заметки скучающего эмигранта о разных людях, как-то случайно объединенных по географическому признаку". А потом - не оторваться. Манера Георгия Иванова писать о тех, с кем он пересекался в редакциях, кружка, кафе, богатых и бедных домах, располагает к себе искренностью и честностью - вне зависимости от того, речь идет об условно плохих или хороших, знаменитых или безвестных персонах. Нет обид, нет презрения, нет сведения счетов, нет приторных восторгов. Все - как живые и всë - как живое. Было - так. Читая, погружаешься в кутежа в "Бродячей собаке", чувствуешь холод, восторг, страх и проч., равно как и герои воспоминаний Иванова. "Петербургские зимы" действительно похожи на эти самые петербургские зимы - морозы сменяются оттепелями и слякотью, воспоминания о людях всемирно известных или близких чередуются с воспоминаниями о известных только в узких кругах или совсем случайных персонах. "Петербургские зимы" воспринимаются как мозаичный узор на заиндевевшем стекле, с протаянными от дыхания окошечками, сквозь которые силуэты эпохи Серебряного века скорее чувствуются, чем видятся. Мне кажется, лучше написать о Серебряном веке и его трагедии (империалистическая, революции, эмиграция, террор) было просто невозможно. И конечно, отдельного внимания стоят главы о Блоке, Гумилёве, Есенине.