Η υπέροχη φίλη μου

Но вдруг, - делилась она со мной потом, - меня, несмотря на холод, окатило потом. Ей вдруг почудилось, что все кричат слишком громко и двигаются слишком быстро. Ее замутило, и у нее возникло странное ощущение, будто вокруг нее и всех остальных сгустилось что-то непонятное, хотя абсолютно материальное, что существовало всегда, но сейчас проявилось с особенной силой, словно сдирало с людей оболочку и открывало их внутреннюю сущность.

Но главным открытием того утра было то, что слово, которым мы часто пользовались, чтобы избежать наказания, на самом деле могло сделать ситуацию неуправляемой и опасной. Я имею в виду слово "нечаянно". Энцо нечаянно вмешался в ход соревнования и нечаянно победил Альфонсо. Лила разгромила Энцо сознательно, но Альфонсо обошла нечаянно и обидела его нечаянно, просто по-другому не получалось. Последующее научило нас, что все нужно делать сознательно, обдуманно, чтобы знать наперед, чего ждать.

Например, стало очевидно, что Лила, когда хотела, умела дозировано показывать свои способности.

Каждым своим жестом она показывала, что ее лучше не трогать, потому что она найдет способ за все отплатить с лихвой.

Было что-то невыносимое в вещах, людях, домах, улицах, и это что-то нужно было выдумать заново, как в игре, чтобы продолжать с ним жить. Главное – знать в этой игре правила, а мы с ней – но только мы – их знали.

Лила шаг за шагом убеждала меня, что в любви можно увериться, только подвергнув избранника суровым испытаниям.

– Учительница хочет денег. Говорит, нужны дополнительные занятия, потому что экзамен сложный.
– А зачем он нужен, этот экзамен? – спросил отец.
– Чтобы она могла изучать латынь.
– Зачем?
– Затем, что у неё хорошо с учёбой.
– А если у неё хорошо с учёбой, зачем учительнице заниматься с ней дополнительно, за деньги?
– Чтобы учительнице было лучше, а нам – хуже.

Тому, кто не так давно появился на свет, трудно отличить настоящую беду от предчувствия беды, а может, и не нужно. Взрослые живут сегодня в ожидании завтра и оставляя позади вчера, позавчера, максимум прошлую неделю – на большее их не хватает. А вот дети не знают, что такое «вчера», «позавчера» или «завтра», – для них существует только «здесь и сейчас»: вот улица, вот дверь, вот лестница, это мама, это папа, это день, это ночь.

Может мне вычеркнуть Лилу из своей жизни, стереть, как неудачный рисунок на доске?

– Учительница хочет денег. Говорит, нужны дополнительные занятия, потому что экзамен сложный.
– А зачем он нужен, этот экзамен? – спросил отец.
– Чтобы она могла изучать латынь.
– Зачем?
– Затем, что у нее хорошо с учебой.
– А если у нее хорошо с учебой, зачем учительнице заниматься с ней дополнительно, за деньги?
– Чтобы учительнице было лучше, а нам – хуже.

Было что-то невыносимое в вещах, людях, домах, улицах, и это что-то нужно было выдумать заново, как в игре, чтобы продолжать с ним жить.

В тот день, когда отец выбросил ее из окна, она, пока летела вниз, явственно видела, как мелкие красноватые живые существа растворяют твердый асфальт, превращая его в гладкую мягкую материю. Но в ту новогоднюю ночь она впервые ощутила присутствие неизвестной сущности, разрушающей контуры окружающего мира и показывающей его отвратительную природу. И это ее потрясло.

«Вдруг крики прекратились, и мгновение спустя моя подруга вылетела из окна и упала на асфальт позади меня. Я стояла разинув рот. Фернандо высунулся в окно, продолжая выкрикивать в адрес дочери жуткие угрозы. Он выбросил ее, как ненужную тряпку.»

«Энцо знали все. Он был второгодник, и его уже два раза водили по всем классам, нацепив на шею табличку, на которой учитель Ферраро, длинный тощий мужчина с седым ежиком волос, узким лицом и беспокойным взглядом, написал: «Осел».»

«Но больше всего мне нравилось нравиться учительнице. Мне вообще нравилось нравиться всем. Дома я была любимицей отца, братья и сестра тоже меня любили. Другое дело – мать. С ней мы вечно были на ножах. По-моему, лет с шести, если не раньше, она постоянно давала мне понять, что я в ее жизни лишняя. Я ей не нравилась, а она не нравилась мне.»

Я решила, что должна равняться на эту девочку и никогда не выпускать ее из виду, даже если надоем ей и она меня прогонит.

Когда мы дошли до четвертого пролета, Лила неожиданно остановилась, дождалась меня, а когда я ее догнала, протянула мне руку. Этот жест все изменил между нами. Навсегда

Хорош сынок – толстый мужик под сорок, никогда в жизни не работал, занимался темными делишками да проматывал деньги. Я представила себе, как он ее искал. Да никак! Мозгов нет, а заботиться привык только о себе.