Наши за границей

Супруги принялись за бульон.

— Вода, а не бульон, — сказала Глафира Семеновна и, хлебнув несколько ложек, отодвинула от себя тарелку. — И это хваленый Париж! Хваленая французская кухня!

— В ресторане, где даже за вход берут рубль шесть гривен, — прибавил Николай Иванович и сказал слуге: — Ну, пуасон. Скорей пуасон... Да не такой пуасон, который давеча подал.

— Сомон, сомон... Пуасон сомон, — подтвердила Глафира Семеновна.

Подали вареную лососину под соусом, но без гарнира. Порции были так малы, что супруги просто ахнули.

— И это де порсион? Де... Для двоих? Пур де? — спрашивали они слугу.

— Oui, monsieur.

— Да ведь это по разу в рот положить. А где же гарнир? Где картофель?

— Вуй, вуй... У э пом де тер? — бормотала Глафира Семеновна.

— Mais vous avez désiré seulement le saumon, madame.

— Да уж пом де тер само собой разумеется.

— Je vous apporterai tout de suite, madame, — сделал движение слуга.

— Да уж где тут апорте! Когда тут принесешь! Гляди. Вон твоя порция... — Николай Иванович поддел на ложку свою порцию лососины и отправил ее в рот.

— Анкор пуасон. Четыре порции этой пуасон. Катр порсион... — говорил он, прожевывая лососину.

— И пом де тер... — прибавила Глафира Семеновна.

— Quelles pommes désirez-vous, madame? — спрашивал слуга.

— Кель пом! Обыкновенный пом... Вареный пом.

Лакей улыбнулся и через пять минут принес еще четыре порции лососины и отдельно целую гору жареного тоненькими палочками картофеля — pommes frites.

— Вот дурак-то! Жареный картофель к вареной рыбе подает! — воскликнул Николай Иванович.

— Да уж ешь. Только бы наесться, — сказала жена. — А только удивительно, какой здесь бестолковый народ, в Париже.

Порции бифштекса были еще меньше. Супруги уже не возражали.

— На смех, просто на смех... — пробормотал Николай Иванович, забивая себе в рот свою порцию бифштекса, сжевал ее и принялся пить вино.

— Я голодна, Николай Иваныч, — жаловалась Глафира Семеновна.

— Да и я то же самое.

— Постой, постой... А селедку, Глаша... Растолкуй ему, что это соленая рыба.

— Пуасон сале. By компрене? Эн плит пуасон сале...

— Une sardine? Ah, oui, madame!

— Да не сардинку. Сардинку, впрочем, можно, само собой. А селедку... — тщетно старался пояснить Николай Иванович. — Фу-ты, пропасть! Ничего не понимает! Ну, вуй... Сардинку — вуй и анкор...

— Анкор пуасон сале. Эн отр пуасон сале...

— Oui, madame, vous recevez, — отвечал слуга и исчез, явившись через минуту с двумя чашками супа и глубокими тарелками. — Voila votre, bouillon, madame. Servez-vous, je vous prie.

— Что ж ты суп-то, братец, прежде подаешь?! — возмутился Николай Иванович. — Прежде нужно закуску. Сардин, фромаж, селедку.

— C'est après, monsieur... Après le bouillon.

— Как апре! Сейчас надо. Кто же ест соленое после супу! Глаша! Скажи ему...

— Кель этаж? — спросила ее Глафира Семеновна.

— Troisième, madame, — отвечала старушка и бойко пошла вперед.

— В третьем этаже? — переспросил Николай Иванович жену.

— В третьем. Что ж, это не очень высоко.

— Раз этаж, два этаж, три этаж, четыре этаж, — считал Николай Иванович и воскликнул: — Позвольте, мадам! Да уж это в четвертом. Зачем же говорить, что в третьем! Глаша, скажи ей... Куда же она ведет?

— By заве ди — труазьем... — начала Глафира Семеновна, еле переводя дух. — А ведь это...

— Oui, oui, madame, le troisième... Encore un peu plus haut.

— Еще выше? Фу-ты, пропасть! Да она нас на каланчу ведет. Ведь это уж пятый!.. Глаша...

— Сянк, мадам, сянк... — старалась пояснить старушке Глафира Семеновна.

— Mais nоn, madame, c'est le troisième... — стояла на своем старуха и ввела в коридор.

— Фу, черт! Да неужто мы этажей считать не умеем?! Пятый... Скажи ей, Глаша, что пятый.

— Да ведь что ж говорить-то? Уверяет, что третий.

Он писал:
«Сидя на вершине Эйфелевой башни, пьем за ваше здоровье. Вокруг нас летают орлы и дикие коршуны и стараются заклевать нас. Ветер ревет и качает башню из стороны в сторону. Сейчас один орел вцепился в шляпку Глафиры Семеновны и хотел сорвать, но я убил его зонтиком. Находимся на такой ужасной высоте, что даже днем звезды на небе видны, хотя теперь солнце. Каждая маленькая звезда кажется здесь аршина в три величины, а луна так больше Гостиного двора, и на ней видны люди и разные звери. Спускаемся вниз, потому что уж больше невтерпеж сидеть. Прощайте. Будьте здоровы».

- Батюшки! Да это совсѣмъ по-русски! Съ хорошей закуской...-- умилялся Николай Ивановичъ.-- Даже и водка московская. Ужъ какъ хочешь, Глаша, а и ты должна рюмочку водки выпить.

• Ну, вотъ, съ какой это стати, если я ее никогда не пью! -- отвѣчала Глафира Семеновна.
• Чтобы заграницей честь русской водкѣ отдать. Какая-же иначе ты послѣ этого патріотка будешь!
• Нѣтъ, нѣтъ. Пей ужъ ты одинъ.
• Да я-то ужъ, конечно, выпью. Наша родная, русская, православная,-- говорилъ Николай Ивановичъ, улыбаясь на бутылку, даже погладилъ рукой бутылку, налилъ изъ нея себѣ водки въ рюмку и выпилъ съ полнѣйшимъ умиленіемъ.

Было написано и второе письмо. Оно гласило:
«Милостивый государь Михаил Федорыч! Вознесшись на самую вершину Эйфелевой башни с супругой и находясь в поднебесье, куда даже птицы не залетают, я и жена шлем вам поклон с этой необъятной высоты, а также и супруге вашей, Ольге Тарасьевне. Там, где мы сидим, летают облака и натыкаются на башню. Вся Европа как на ладони. Сейчас мы видели даже Америку в бинокль. Страшно, но очень чудесно. Сначала оробели, но теперь ничего, и пьем пиво. Поклон соседям по Апраксину рынку. Будьте здоровы».