Наши за границей

Коридорный слуга (...) принес вместо чайника жестяной кофейник. Обругав его по-русски дураком, Глафира Семеновна положила в жестяной кофейник своего чаю и просила налить кипятком, называя кипяток «ло шод». Слуга налил кофейник теплой водой. Явился чай совсем ненастоявшийся, который совсем и пить было нельзя. Даже чайные листочки не распустились. Слуга на этот раз был обозван по-русски, кроме дурака, и дубиной. Глафира Семеновна вылила при его глазах чай из кофейника в умывальник и, засыпав вновь сухого чаю, заглянула в лексикон и сказала слуге:

— А презан иль фо бульир, кюир… Заварить. Ло бульи… Неужто ву не компрене па?

— Bouillir? Ah, oui, madame, — отвечал слуга, глупо улыбаясь, удалился в кухню, долго пропадал и явился наконец с кипяченым чаем. Чай пахнул вениками, был горек, черен, как вакса, и его пить было невозможно.

— Ах, эфиопы, эфиопы! А еще высшей цивилизацией называются. У нас в самой глухой олонецкой деревушке знают, как чай заваривается, а здесь в столичном городе не знают! — воскликнул Николай Иванович и прибавил, обращаясь к жене: — Делать нечего. Придется их глупого кофеищу с молоком похлебать столовыми ложками из суповых чашек. Заказывай, Глаша, кофею.

— Кафе о ле… Апорте пур де кафе о ле… — отдала приказ Глафира Семеновна, выливая при слуге в умывальник и вторую порцию чая и возвращая кофейник.

Слуга улыбнулся, покачал головой, что-то пробормотал по-французски и ушел.

Явился кофе, молоко, белый хлеб, масло и суповые чашки со столовыми ложками вместо чайных.

— Непременно надо спиртовую лампу и жестяной чайник для варки воды и заваривания чаю завести. Помилуйте, это дикие какие-то! Простого чая заварить не умеют. То чуть тепленькой водицей зальют, то вскипятят словно суп какой! — возмущалась Глафира Семеновна

— Не знаешь ли, как селедка по-французски?

— Да не учили нас про селедку.

— Ну, кильку или балык?

— И про балык с килькой нас не учили. Вот сыр как — я знаю: фромаж.

— Фромаж, фромаж, гарсон, — подхватил Николай Иванович.

— Quel fromage, monsieur?

— Знамо дело, швейцарский. Глаша! Как швейцарский?

— Ах, боже мой! Да неужто ты не можешь без закуски? Швейцарский — швейцар, должно быть.

— Фромаж швейцар.

— Je ne connais pas, monsieur, un fromage pareil, — отрицательно потряс головой слуга.

— Фромаж швейцар-то нет? Странно. Ну, какой-нибудь... Просто фромаж. Фромаж...

— Глаша, слышишь! В аквариуме-то ихнем рыбы играют. Надо непременно пойти и послушать.

— Да что ты? — удивилась Глафира Семеновна.

— Вот рассказывает. Ведь этого в другой раз ни за что не услышишь. А кто у них дирижирует? Как вы сказали? — допытывался Николай Иванович.

— То есть как это? Я ничего не сказал, — удивился швейцар.

— Нет, нет... Вы сказали. Такая немецкая фамилия. Анти... Антиби...

— Я сказал, что там есть рыбы и амфибиен, — повторил швейцар.

— Послушаем, брат, хер Франц, этого Амфибиена, послушаем. Веди нас. Глаша, одевайся!

— Deux francs. Dépêchez-vous, madame, dépêchez-vous[6].

— Как, тоже депешу надо? — спросил Николай Иванович. — И здесь по телеграфной депеше?

— Да нет же, нет. Давай ему скорей денег. Давай два французских серебряных четвертака. Скорей, скорей.

— Вот! — Николай Иванович, сунув кондуктору деньги, прибавил: — Тут труа четвертак. Пусть на труа франк. А я думал, что и здесь, как в Неметчине, все надо по телеграфу, когда кондуктор упомянул про депешу-то, — отнесся он к жене по уходе кондуктора.

— Да нет, нет. Он не про депешу упомянул, а сказал — депеше ву, то есть поторопитесь. Здесь французская земля, здесь этого нет.

— Ну, то-то. А то удивительно странно показалось. Думаю: там только обеды по телеграфическим депешам, а здесь уж и выпивка.