Курс. Разговоры со студентами

А вот эта книга, пожалуй, принесла одни из самых свежих и не однозначных эмоций. Поясню. Я - ребёнок пролетариев и не приучен к театрам, музеям и прочему "культурныму" досугу. Не было у нас условий и всё тут. При этом мой отец много читал и был весьма эрудированным человеком,но в то же весьма далёк от мира искуств. Спустя годы я попробовал исправить фамильные недостатки, но свернул не туда. Мне не интересно по прежнему ни искусство, ни актёрская игра почти в любом виде. Да, может понравиться или не понравиться актёр и его игра, но не более. При этом могу знать чуть ли не полную фильмографию любимых актёров. Но в театральные дебри не лез никогда.
С остальным искусством такая же история. Мне нравится прикладное, как я про себя его называю, искусство. Резьба по дереву, чеканка по металлу, кузнечное дело, работа по камню и прочие дела, где не только надо включать воображалку, но и "думать" руками. Там я себя ощущаю комфортно и могу вникнуть в суть происходящего.
Эта же книга как раз по теме недоступно го для меня. Или даже больше и глубже. Тут важно отметить, что сама суть работы театрального художника для меня вообще загадка в кубе. А эти простые разговоры препода со своими студентами просто открыли мне глаза на то, что не только режиссёр или актёры могут сделать тот или иной спектакль шедевром. Некоторые примеры мышления просто восхитили меня. Оказывается, что заставить декорации "разговаривать" со зрителем - вот главная задача художника. Он должен дополнить историю или даже рассказать её почти целиком, чтобы актёры сами уже дополнили и закрыли историю. Поэтому некоторые сценические воплощения, в основном подчерпнутые мной из новостных выпусков, теперь кажутся мне не такими убогим или же идиотскими. Просто это надо видеть своими глазами, чтобы вникнуть. Но тут встаёт самая большая проблема - в нашем провинциальном городке я просто не могу себе позволить купить билеты на стоящее мероприятие, а вернее сказать, что не хочу этого делать при своём уровне доходов. Но это отдельная и очень грустная сказка)))
Возвращаясь к современным спектаклям не могу не отметить тот факт, что многие режиссёры, видимо, перестали ценить работу художников. Так часто мелькают кадры, когда просто голая сцена и актёры на ней на чистой харизме тянут спектакль. Может я просто не понимаю, может просто не вижу всего замысла, может просто ТВ не в состоянии передать самой атмосферы истории, которую пытаются рассказать на сцене.
И вот автор книги, действующий театральный художник, проводит тяжёлый для себя год в институте. Ведь ему требовалось в ковидном дистанционном мире не только рассказывать, но и показывать и проверять поняли ли его студенты его замыслы.
Тяжело было уследить за ходом авторской мысли. Ведь сама книга не представляет собой цикл лекций. Это, скорее, медийный проект. Ведь преполу пришлось общаться через видеосвязь со своими студентами. Поэтому вся книга, по сути своей, лишь череда многих и многих разговоров. Причём не в прямой последовательности, как мне показалось. Да, по мере продвижения вперёд по сюжету, если можно так назвать начитку по страницам, мы видим отсылки к прошлым разговорам, но тут же у меня появлялось ощущения недосказанности. Тем более, что некоторые лекции так и не попали в эту книгу, а некоторые были удостоены лишь упоминания в других или лишь частичной фиксации удачного финала. Как эгоцентрично со стороны автора. Не верите? А как тогда понять, что в аудио формате автор сам начитывает свой текст? И моя претензия не в том, что он это плохо делает или без огонька. Тут всё просто отлично. Но ведь видео уроки проходили в формате чата, где можно было общаться с преподом. И в книге вопросы задавались от лица студентов. Так почему же в аудио формате он ушёл от этого? Так проще было? Или ему захотелось ещё большего внимания к себе? Не уверен что хотел бы знать ответ, поэтому и в моей рецензии пусть будет лучше так же, как и в самой книге - недосказанно...

На самом деле я бы расширил сферу влияния мастера от чисто театрально-художественной до вообще культурологической (это как минимум), а то и до темы личностного роста практически любого человека, смотрящего/слушающего/читающего курс этих занятий.
При этом в выигрыше были бы конечно те, кто находился у монитора своего ПК и мог не просто слышать голос наставника, но и видеть его мимику и жесты, и всё прочее поведенческое, что сопровождало каждое занятие. Ну и самая невыигрышная позиция досталась нам, читателям этой оригинальной и весьма ценной книги.
Хотя… с другой стороны, у нас, у читателей, открывается широчайшая возможность представлять самим всё то, что мы вынужденно пропустили мимо себя. Это если не лениться и не читать книгу отстранённо, а погружаться в суть каждого занятия и пытаться проходить его содержание вместе с его участниками.

А главная и основная цель этого курса, помимо чисто конкретной цели каждого занятия и упражнения — помочь слушателям открыть в себе возможности вертикального (это понятие условно) личностного прогресса. С тем, чтобы при овладении мастерством создания и передачи Образов использовать эти навыки в театральной практике (не забываем, что слушателями курса были студенты — ученики Крымова). Ведь и правда, как же прав автор, когда говорит о том, что достаточно вытащить напоказ мораль или какую-то иную истину, как эта мораль/истина тут же перестают работать, ибо у зрителя отобрана возможность самому выполнить непростую, но такую важную внутреннюю работу, самому совершить открытие, испытать инсайт, катарсис… И в широком смысле это касается не только зрителей, тут вам опытные педагоги и психологи охотно подтвердят правоту Крымова.

В общем, вы уже поняли, что ваш покорный слуга остался весьма впечатлён чтением этой оригинальной необычной книги. Настолько, что уже стал делиться впечатлениями с близкими ему (мне) людьми и всячески рекомендовать книгу к чтению. Неважно, что мы не театральные художники — стать самому немножко шире, глубже и выше — что может быть лучше!

Пушкин. Лермонтов. Гоголь. Толстой. Достоевский. Хармс. Булгаков. Крымов. Я.
Верблюд, через игольное ушко. Двери Иерусалима — закрытые и забитые досками. Понимание. Через раскаяние и стыд. Слезы Лялечки. Слезы Анечки. Мои слезы.

Пожелтевшая смерть в холодной ванной. Революция и непонимание. Власть, руки, слабые пальцы. Овчарка, которая смогла. Такса, которая на импорт. Умирающий Гоголь, который всегда жив. И живой Невский проспект, который по сути мертв.

Детский страх смородиновых кустов. Полуденный зной, оседающий на кончике носа. Белые женщины, которые с петухами не уходят. Боязнь уйти с цыганами по доброй воле. Могильный холмик без опознавательных знаков. Познавшие счастье, но не принявшие его на вершине Казбека. Не умеющие жить, но виртуозно умирающие.

Масочный режим, тишина компьютерных окон, пыль мониторов, слезы из туалета навзрыд.

Вишневый сад, который помнят. Фирс каждой клеточкой тетрадного листа. Туберкулез и неверность. Неверность и отсутствие стыда. Равноправие и противоправие. Ветеринарный факультет. Оценка по патологии за мертвое животное. Не больше трех в семестр. Отсутствие эмпатии, зашоренность взглядов. Кони в яблоках у стен Суздальского Кремля. Черная речка, белый снег.

Венера в мехах. Париж, который не принял. Горький, который осудил. А были ли устрицы? Белые платки с россыпью гранатовых зерен. Тыквенный суп. Оранжевое на льняном, цвета слоновой кости.

Собачье сердце в десять лет. Барная Маргарита. Поток обоснованной ругани и непрошеных слез. Бывает ли протест без противостояния? Луговые сказки. Васильки, а не Чевенгур. Но и он тоже.

Век-волкодав, пыль из под кирзовых сапог, письма в никуда. Проклятая Чердынь. Попытка бегства. Пронизывающий ветер. Запреты на ответы. Жены без мужей. Мужья — синонимы отсутствия. Бросайтесь на плечи.

Огород в Переделкино. Корней Иванович Чуковский. Письменный стол, оксфордская мантия из ткани и пыли. Высокие заборы, высокие ели, высокие чувства. Чем выше взлетел, тем больнее падать. Телефон молчит. Звезды над Москвой тают. Небесный гром звонка. Сталин. Булгаков. Пастернак. Пушкин.

Свет наш батюшка, Александр Сергеевич. Во глубине сибирских руд, Нет, он не льстец, когда царю хвалу свободную слагает. Творчество должно быть оплачено. Не кровью. Кровь, увы, не валюта.

Прощание. Бегство из рая. Истощение. Туберкулез. Выстрел в упор. Гипертонический нефросклероз. Вечность среди нас. Мы среди вечности. Стихи вслух, всегда слезы. Слезы не стыдно. Слезы — эмоция. Эмоция —ты еще жив. Живите и помните.

Театральный художник — это профессионал в области театрального искусства, который ответственен за создание визуальной атмосферы и внешнего вида театральных постановок. Он работает с режиссером и другими членами театральной команды, чтобы разработать декорации, костюмы и элементы сценической обстановки, которые помогут передать атмосферу и сюжет произведения.

В целом, как я понимаю цель этого преподавателя — перестроить мышление студентов. Чтобы они видели и чувствовали не так, как все, чтобы они после выпуска смогли найти свой неповторимый стиль. Читать разборы писателей и узнавать интересные факты о них было интересно, особенно о Пушкине.

Вы можете меня оскорбить, но не можете меня обидеть». Обидеть — это что-то специфическое. Оскорбить может кто угодно, в трамвае, незнакомый человек. Обидеть в трамвае нельзя, это значит, что ты допускаешь эти слова от человека внутрь себя. Обидеть Пушкина — не знаю, нет такого человека, который мог бы это сделать.

Как мне нравится эта мысль, я бы хотела тоже так уметь. Все остальное мне не особо, потому что я не театральный художник (слава Богу), я инженер в ПТО в дорожной организации. Стул в комнате для меня просто стул, я не хочу придумывать историю о том, как он там оказался, и кто на нём сидел, а может это стул сделан из дуба, который посадил Пушкин, и на правой ножке, которая дальше от зрителя, можно заметить потертое «А.С. Пушкин», вырезанное небольшим ножом.

Театральный художник, он парфюмер. У него запах Чехова — это запах сжигаемых в бочке сухих осенних листьев, запах бинтов и крови. А запах Тургенева — это хороший одеколон, клубящаяся сельская дорога под дождем и тоже кровь. А Пушкина — запах обкусанного гусиного пера, женских волос и тоже крови и еще, может быть, запах кожи внутри дорожной кареты или старого чемодана.

Это странные, сбивчивые, мучительные разговоры и размышления во время уроков. Диалоги со студентами и монологи на отдельно взятые темы. Анализ поэзии, прозы, живописи, истории, повседневной жизни вперемешку с моментально возникающими и парадоксально развивающимися фантазиями. Порой было ощущение, что мы на разных волнах. Как будто читая входишь в какой-то гипноз, начинаешь анализировать с автором каждую строчку, поймала себя на мысли, что это действительно интересно разбирать строчки стихов, которые не понятны сразу, но после разбора кажутся идеальными. Дмитрий Крылов восхищает такой начитанностью и тем, как он мыслит; наверное, в жизни таких людей слушаешь с открытым ртом и блеском в глазах.

С большим удовольствием — эстетическим и интеллектуальным — прослушал я эти лекции. Даже не знаю, можно ли назвать это всё лекциями.

Дмитрий Анатольевич Крымов, известный наш сценограф, художник и режиссёр, читает курс театральным художникам ГИТИСа. Читает во время пандемии, поэтому на удалёнке, то есть всё это было записано, а потом превратилось в книгу. А я взял послушать аудиокнигу, где сам автор зачитывает то, что говорил студентам, как реагировал на их ответы, как комментировал выполненные (иногда невыполненные) задания и так далее. И я словно сам оказался в этом пространстве творческого процесса. И это вызвало так много во мне отклика. Такую гамму чувств и ощущений!

Вот он даёт задание: взять кусок бумаги, не А4, не стандартной прямоугольной формы, а любой кусок неровной бумаги (да хоть от обоев оторви) — чтобы прочувствовать свободу выражения. И написать три ассоциации, без которой вы не можете обойтись, чтобы воплотить свою мысль, идею, задумку. И так во всём. Крымов экспериментирует со всем на свете, но одновременно даёт важные и фундаментальные советы.

Сын знаменитого режиссёра Анатолия Эфроса и театрального критика Натальи Крымовой, московский интеллигент и человек начитанный, поставивший десятки спектаклей как сценограф и снискавший славу как режиссёр уже после 40 лет. Дмитрий Анатольевич предельно просто и доступно говорит с молодыми студентами о сложных вещах. И зачастую ты чувствуешь в его разговорах удивление или недоумение (порой разочарование) от того, как мало студенты знают, как мало они читали, а берутся за классику — за Толстого и Пушкина, за Лермонтова и Булгакова...

Получилась книга не о театре, не о художнике, не о постановке того или иного спектакля, а о расширении кругозора, о поиске своего взгляда, о своём творческом пути и самовыражении. Так ярко, так живо, так точно и предельно откровенно. Этот живой голос Дмитрия Крымова, звучащий в твоих ушах, переносит сразу и в театр, и в мастерскую художника, и в саму задумку, план, проект... Во всё, что может чем-то стать, во что-то реальное и настоящее воплотиться, зажить своей жизнью.

А ещё здесь много про писателей и поэтов, про их время, в котором они жили и творили, про ассоциации, которые возникают от соединения творчества и жизни. И великость (с покушением на божественность) Толстого, и лёгкость Пушкина, и одинокость Гоголя, и невероятность Мандельштама... В этих лекциях ты ловишь себя на мысли: ведь действительно, вот оно, на поверхности... А как интересно про детскую книжку «Малыш и Карлсон» Астрид Линдгрен! Да в этих лекциях помещается столько всего, столько книг, истории нашей, писателей...

Недаром Крымова прозвали «кудесником сюрреалистического театра». Он добивается того, чтобы игра захватывала, чтобы образы были поняты, чтобы глубинное вышло на поверхность и коснулось зрителя.

Помещаю книгу в лучшее и советую послушать. Особенно тем, кто интересуется театром, а также всем, кто хочет посмотреть на знакомые вещи с неожиданных сторон. Такая книга учит фантазировать, думать и удивляться всё новым и новым смыслам и образам в уже знакомом и когда-то прочитанном.

Первое впечатление: узнавание работы театрала. У меня есть коллега, уже преклонного возраста, бывший актёр краевого театра, который сейчас занимается с детьми. Когда я начала читать Крымова, у меня сразу же возникла параллель с работой этого человека. То, как именно он разбирает стихотворения, докапывается до сути и объясняет её. А ещё я была на прекрасной режиссерской лекции Д. Кремнинского, который рассказывал о главных этапах своей работы. В общем, в голове начала складываться картинка.

Курс Крымова посвящен воплощению классиков на сцене театра. Он учит студентов визуализировать истории в масштабе сцены. От идеи до макета, и конечно же с последующей реализацией. Любой режиссер скажет, что базовая задача – ответить на три вопроса: «кто, что делает, и по каким причинам?». То есть понять, что хотел сказать автор и донести эту идею до зрителя. При чтении появляется ощущение, что педагог настолько опытный, что у него с ходу получается вычленить главное и тут же визуализировать. Шаг за шагом он разбирает авторов и их тексты по косточкам, а его постулаты хочется цитировать.

Потому что творчество – это всегда отражение его создателя. И только благодаря всем своим знаниям можно, во-первых, смочь докопаться до сути и, во-вторых, суметь передать это знание в коммуникативном акте. Мне очень понравилось читать эти беседы-лекции. Дмитрий Анатольевич смог научить главному: как из миллиона идей и чувств вычленить главное.

У меня очень интересные отношения с театром. Я работаю в историческом здании, его построили с ориентацией на соседа – первый театр на Северном Кавказе. Потом в городе появился монументальный академический театр драмы. В школе мы часто ходили в него на спектакли...
Мой худший опыт связан с постановкой «Героя нашего времени», где по закону театра возраст актера может не соответствовать исполняемой роли. И вот на сцене молодой Печорин, которого играет заслуженный артист… Но мундир обтягивает плотный животик… В общем я получила травму. И после этого много лет старалась театра избегать.
Хороший спектакль, должен рассказать зрителю что-то новое о тексте, об авторе, о мире. Крымов говорит об этом своим студентам и нам, читателям.

Моя бывшая коллега водила меня на два своих любимых спектакля: «Лодочник» (мне очень понравилось!) и «Отелло» (не понравилось совсем!). Проблема второго в том, что современные решения представленные на сцене (надувная кровать, съемки героев самих себя и трансляция видео на фоне…) показались мне абсолютно чуждыми элементами, не вписывающимися в событийную структуру пьесы. Хотя тот же приём с видео в другой постановке на сцене молодежного театра – «Человек из Подольска», оказался к месту. Режиссер-постановщик принимает решения, от которых зависит воплощение, овеществление текста, его объяснение. Расчленить произведение, добраться до сути, а потом преобразовать искусство слова в искусство предметное.

Что такое театр? От др.-греч. θέατρον (театрон) «место для зрелищ». Оно произошло от глагола θεάομαι – «смотреть, видеть, созерцать», в том числе «созерцать умом».

Созерцайте умом жизнь, и ходите в разные театры!

Чего не можете найти в книжках, которые бросаете, спрашивала журналистка Ольга Цыпенюк в относительно свежем интервью с Дмитрием Крымовым. Не могу найти такого, чтоб я в ней утонул, не тону, а всплываю, «пусть там будет разное, но пусть оно даст пищу для ума, точнее, для какого-то интереса. Книжка должна быть в меру умной — точнее, очень умной, но маскирующейся под в меру умную. Захватить должна», объяснял Крымов, и кто слушал «Курс», который начитывал сам его автор в формате аудиокниги, или смотрел его видеоинтервью, наверняка неизбежно услышали этот ответ тем самым голосом, который как будто бы взаправду очень грустит, переживает от всей души за недостаток «в меру ума», за отсутствие захвата зрительского внимания. Вообще, об этой книге сразу хочется заметить, что ее необходимо слушать, потому что это же – буквально, - лекции, разговоры со студентами, и в тексте бумажном очевидная вероятность отсутствия захвата как раз потому, что интонация – важнейшая составляющая этих неизбежно разговоров (о рыбалке); в версии голосом и ответы студентов представлены голосом автора тоже, что логично - по умолчанию, но понятно и так, что студенты - были, они живые, ошибающиеся, рефлексирующие люди (которые не читали про Булгакова и не стесняются, но тем не менее). И я хочу показать, как я любил их, говорит автор в предисловии (очень нежно говорит).

Про голос почему сразу вначале воспринимается как важное уточнение: когда случилась театральная постановка по «Рифу» Алексея Поляринова в Петербурге, оказалось, что там, в числе прочего, есть вставка из Крымова, как раз из этого сборника монологов – та часть, где преподаватель (в «Рифе» это местный сюжетный профессор) отчитывает студентку за незнание, кто такой Соломон Михоэлс, руководитель еврейского театра в Москве. «Ты меня сейчас ударила просто», говорит Крымов, говорит, что прекратит, уйдет, что он расстроен и так далее. В постановке актер-преподаватель кричал, выплевывая слюну и размахивая руками, и, вероятно, это было обусловлено местным характером персонажа или чем-то еще (опустим моменты, зачем текст Крымова высадился в другого писателя, это театр, там какие-то свои правила), но здесь интересно заметить: когда читаешь этот кусок, и когда слушаешь его – это два разных мира. Крымов говорит о Михоэлсе нежно, с горечью, в которой просто вся горькость мира: ну как же вы, ну почему – и по ходу монолога выясняется, что девушка, к которой он обращается, и сама еврейка. Бог его знает, как было в действительности, может быть, Крымов и правда кричал в экран, - а как понятно, все эти разговоры случились и были записаны только потому, что в какой-то момент студентам пришлось ходить лекции по «зуму», - но весь текст Крымов читает голосом человека из мема, которому этот мир абсолютно понятен.

Сердечность, любовь и желание понимать человека другого – я видела претензии к тому, что автор слишком много додумывает за классиков, но в сомнениях, можно ли это комментировать; плох тот создатель, который не додумал «фактуры» для своего творения. Творчество это всегда какая-то фантазийная история – так не было, это придумано, написано; это создано, чтобы мы с вами получили своё, а «своё» это у каждого – личное; чтобы мы спорили и ругались даже, чтобы мы обсуждали, хороша ли Каренина, хорош ли Вронский, чтобы мы, в конце концов, пришли к тому, что единственный адекватный персонаж Мушкетеров это Ришелье, и чтобы как-то вместе, потому что это человечное, плакали над гибелью одного и того же персонажа, а как иначе.

Конечно, в «Курсе» очень, очень много автора – и тут, конечно, так же нет причин этому удивляться, потому что Крымов примерно так и говорит: я понимаю, что вы можете подумать, что все надо делать как я говорю, привыкнуть, что вот если я сказал, что мне нравится, так и надо делать, но так делать как раз не надо. Просто пока я вас тут учу, учитесь пожалуйста, ну ведь так это обычно и работает в школах и университетах. Будущие театральные режиссеры в последствии будут делать своё, а бывшие учителя станут простыми зрителями и не более, и тут уже поле для фантазии, как они на все это будут реагировать. Все разговоры останутся за скобками прошлого, потому что они для того и предназначены.

Ищи доброго, когда играешь злого.

В текущем времени доброго найти все сложнее.

Крымов, как известно, из страны уехал, пока без всяких статусов – и тут, в общем, тоже еще раньше он о себе всегда говорил как о «художнике бродячем», мол, если бы я мог не бродить, я бы не бродил, а что делал бы, непонятно, писал книжку воспоминаний.

Пожалуй, некоторый секрет у творцов в том, что они ходят, смотрят и много чего видят (собственно, «ходить, смотреть и не видеть ничего» это тоже очень популярно), можно так же и не ходить никуда, а смотреть всё равно, хотя бы и внутрь, как говорится, если очень долго смотреть в эту внутрь, то и внутрь посмотрит в конце концов на тебя, и это вполне себе сюжет для современного театра. Что делает современный театр (и почему он нравится не всем): когда в «Серёже» Вронский приходит делать Анне предложение, он начинает строить пирамиду из предметов, сложно и долго ставит эти предметы друг на друга, он старается, он выбрал себе сложный путь, потому что «берёт саблю и долго уравновешивает кресло на сабле, а потом на наклонные поручни того кресла ставит вазочку» ну и так далее. Могли бы просто показать – вот Вронский, вот Анна, дорогая Анна, выходи за меня. Это как в «Младшей Эдде», как завещал писать поэмы Снорри Стурлусон (не пишите «ветер», пишите «убийца деревьев, сокрушитель парусов»).

Сложно такое смотреть? Сложно; порой – и это понятно, что в такой системе координат это происходит чаще нужного, - идея говорит «пока» смыслу, и тогда это просто достаточно странное зрелище, но кто мы, чтобы осуждать театральных режиссеров, у них вон какое обучение сложное. Вы читали Булгакова? Нет? А почему вы выбрали Булгагова, если ничего не знаете про него? Сначала думали Хармса взять, а потом запутались? (Когда я читала этот фрагмент, я думала: ничего себе, в моем университете за что-то такое могли с пары выгнать – токсичные наши прошлые времена и нравы).

Крымов очень долго и много говорит обо всем на свете: о Толстом, о цветущей сирени, о Лермонтове, но больше о Пушкине, потому что о ком еще, если не о «наше всё», о сгущении воздуха и о живописи как о создании пространства. Темы всплывают из великого ничего, какая там цепочка в голове вообще, вытаскивать на свет божий ассоциацию фламинго и коммунизма (а она находится); при таком мышлении мир начинает меняться – вы и сами, наверное, это знаете лучше, - как когда в синем находится еще пять других оттенков и небо на картине начинает казаться достойным того, чтобы нарисовать там и чайку.

Спектакли Крымова конечно идут, куда они пока что денутся, только с афиши убрали имя автора, как он сам рассказывал, ему звонили и спрашивали, что делать, он ответил «конечно, убирайте, играйте дальше», но и в интервью в 2019 году он уже говорил, что это вообще его как будто не особенно интересует, как и слово «режиссер» («Я никогда не пишу в афише — режиссер. Идея, постановка — Дмитрий Крымов, но не режиссер. Мне кажется, так лучше»). Все же и так знают, добавляет он. Сейчас на идущего в Москве «Серёжу» попасть сложно, и все и так знают, кто режиссёр «Серёжи».

Только я вошла во вкус, прониклась, погрузилась, поймала волну, как текст закончился.
Прям, оборвался, как ржавый рельс над пропастью.
Стою, как дурацкий богатырь в чистом поле.
И че теперь?
И как?
И куда?
Три поздних вечера читала книгу и продолжала спорить с автором во сне. Мне всякое снится, обычно сильно прошлое: школа, где училась, школа, где работала, школа, где учатся мои дети.
Ну понимаете, кошмары, в основном. Сны мои тревожны и сумрачны.
А тут книга.
Свежечитаемая.
Вот как пробрало, до изнанки.

Такие потрясающие диалоги и разборы подноготной нашей литературной классики в тексте. Такое: вах!
Про что книга?
Про смысл искусства, про смысл творчества, про самоосмысление тех, кто творит и тех, кто приходит посмотреть.
Книга про то, как сделать зрителя соучастником. Вовлечь. Заставить напрячься, утащить в свой сюжет.
Про то, что все великие писатели пахнут кровью.
Всю разобрать на цитаты - это было моё искушение при чтении. Разобрать, распечатать и вместо обоев наклеить. Живя среди такого скопища мудрости, помудреешь, сам не заметишь как.
Зачем мы творим, зачем мы "ищем Лихо", зачем нам муки творчества:

Тысячу раз "да":

Чем острее конфликт, тем интереснее любое произведение искусства.
А если он ещё и многоуровневый, это высший пилотаж.
И символы, повсюду символы и образы.
Как шикарно, когда автор, художник, не важно, там, режиссёр, использует понятные тебе символы. Вот смотришь и понимаешь в моменте, что он хочет сказать, что говорит здесь и сейчас.
Культурный код всегда важен для проникновения вглубь, под кожу произведений.
И когда с автором он общий, это полный улёт.
Это, как будто ты шаман, а нижнем мире тебе рады-радехоньки: заходи, гляди, всё родное и закомое. Где ж ты столько болтался, дурень? А ты бубен вчера на чердаке нашёл.

И потому так мало хороших творцов и шедевральных спектаклей:

А имея веру даже с горчичное зерно, сами знаете, до чего можно допрыгать.

Долгая Прогулка 2025.
Бонус.
Команда Котья Рать.

Котаны, для меня было честью шуровать с вами 12 месяцев по просторам Игры, всем чмоки в этом чятике

Я открыла эту книгу в состоянии вполне рабочем и обычном. Читаю первые страницы — и внезапно понимаю, что меня выдернули из привычного мира и аккуратно, но настойчиво, абсолютно без спроса, поставили в центр совершенно другой кухни.

В книге никто ничего не объясняет. Ты сидишь на задней парте, прокравшись в аудиторию никем незамеченная, и слушаешь разговоры людей, которые не притворяются гуру и не упрощают мир до понятных схем, а просто о всяком говорят. Иногда мне смешно, иногда возмущена, иногда хочется возразить, а иногда — просто замолчать и подумать, потому что сказать уже нечего, да и незачем.

Дмитрий Анатольевич Крымов — режиссёр, педагог, художник. Родился в Москве в 1954-м, в семье, где воздух был пропитан сценой и вечным вопросом «а почему?». Отец был известный режиссёр, мать — театральный критик, и, кажется, этот тандем определил, кем будет Дмитрий Анатольевич уже с колыбели: мир для него всегда был и сценой, и площадкой для творческого поиска.

Окончил постановочный факультет легендарной Школы-Студии МХАТ, куда попадают только те, кто готов переступить через себя, и с 70-х начал трудиться сначала как сценограф — то есть как тот, кто рисует мир на сцене не словами, а образами и структурой. За десятилетия он оформил десятки спектаклей у лучших режиссёров и постепенно начал делать свои собственные постановки, которые не похожи ни на что другое: они одновременно красивые, странные, глубокие. Крымов — многократный лауреат самой престижной российской театральной премии «Золотая маска», его спектакли гастролировали по всему свету, а он преподавал в Российском университете театрального искусства — ГИТИСе, возглавляя курс, где пересекаются художники, актёры и режиссёры.

Формально книга состоит из записей занятий со студентами театрального вуза: обсуждения заданий, поэзии, образов, попыток сделать что-то настоящее, но на деле это книга о том, как трудно не спрятаться за маской и как легко притвориться умным, когда боишься быть живым и настоящим.

Здесь постоянно говорят не о том, что получилось, а о том, почему не получилось. И не в техническом смысле, а в человеческом: где человек отступил, где испугался, где решил сделать красиво вместо того, чтобы сделать честно. Меня это чтение сначала сбило с толку. Хочется структуры, алгоритма, понятных условий. Где входные данные? Где ожидаемый результат? Почему никто не говорит, как правильно? Где структуры, причинно-следственные связи, алгоритмы? А потом вдруг пришло странное узнавание. В какой-то момент автор прямо говорит студентам (и мне):

Книгу хочется благодарить за отказ быть удобной. Автор не старается понравиться, не пытается сделать процесс творчества понятным, аккуратным и безопасным, это редкая честность. «Курс» не обещает, что у вас что-то получится. Наоборот, он показывает, что попытка уже ценнее результата, если она сделана всерьез.

Здесь никто не читает лекции в прямом смысле слова. Никто не встает на табуретку в позу «сейчас я вас научу». В живых разговорах преподаватель не прикрывается авторитетом, а студенты не прячутся за вежливым молчанием. Иногда это похоже на спор, иногда — на совместное блуждание в темноте. И в этом рождается понимание. Крымов в своем общении со студентами постоянно демонстрирует одну редкую вещь — доверие. Он верит, что зритель способен думать. Что ему не нужно разжевывать каждый смысл. В этом и есть суть его подхода:

Читая книгу, чувствуешь живой процесс творчества. Ошибки, сомнения, раздражение, тупики, редкие моменты ясности. Видно, как мысль спотыкается, возвращается, меняет направление. Показан рабочий стол студента, на котором разбросаны черновики, карандаши, краски, части для макетов и сомнения.

Одновременно мне приходилось испытывать фрустрацию от недосказанности. Многие вещи не объясняются до конца. Почему так, а не иначе? Почему этот образ работает, а тот — нет? Почему нужно доверять паузе, а не слову? Ответов часто не будет. В реальной работе человека искусства легкого пути не существует. Бывает, что страшно промахнуться, но надо продолжать попытки.

Книга учит не лгать. В первую очередь самой себе. И это, пожалуй, самое сложное и самое важное, чему вообще можно научиться — будь ты режиссером, художником или журналистом, который ночью сидит над текстом и понимает, что можно сделать все по-другому, но придется быть честнее.

После «Курса» хочется остановиться, посмотреть на работу и спросить себя: а я сейчас живая или просто исполняю роль?