Неудобные женщины. История феминизма в 11 конфликтах

Между тем одним из величайших злодеев для движения #MeToo должен быть признан невероятно скучный консервативный политик Крис Грейлинг. Он, возможно, не мастурбировал в цветочный горшок и не требовал массажа от начинающих актрис, но он нанес ужасный ущерб жертвам сексуальных домогательств на рабочем месте, поскольку ввел авансовый платеж для начала судопроизводства по трудовым спорам. За три года после введения этого закона в 2013 году количество исков в суд сократилось на 79 %. Позднее Верховный суд постановил, что авансы от 390 до 1200 фунтов стерлингов являются незаконными. Правительство выплатило компенсацию всем, кто уплатил эти взносы, но оно не могло возместить несправедливость, причиненную тем, что многим делам таким образом просто не дали ходу.

Как я уже говорила, не стоит присоединяться к умильным похвалам профсоюзам 1970-х годов, закрывая глаза на их недостатки. Но не будем игнорировать и тот факт, что их упадок – часть большого процесса в западной политике, а именно перехода от коллективизма к индивидуализму. Это распространилось как на феминистское, так и на ЛГБТ-движение, которое сегодня часто выбирает личные решения, а не коллективные классовые действия. У меня вызывает мрачную усмешку тот факт, что два западных СМИ, которые больше всего ратуют за «пробуждение» масс, Vice и BuzzFeed, оказывали серьезное сопротивление сотрудникам, которые хотели создать профсоюзы внутри изданий.

Можно заставить неудобную женщину быть удобной – не ругаться, не перечить, не подвергать сомнению ваши приоритеты, если сократить ее доход.
Барбара Касл жила в мире, где женщины-домохозяйки всю жизнь стояли с протянутой рукой. Если их мужьям платили каждую неделю, то им приходилось ждать, когда муж выдаст им деньги «на хозяйство» – оплату счетов и еду, а остальное оставит себе. При таком раскладе женщины не рассчитывали что-либо потратить на себя, а их партнеры, возможно, оставляли себе несколько фунтов на паб или букмекеров. Женщинам также было труднее уйти от мужа. Когда я писала о программе всеобщего кредитования, меня завалили историями о «деньгах на побег». Один человек рассказал мне, что после смерти его матери семья нашла в ящике стола тайник с деньгами. К счастью, он ей так и не понадобился – но она всегда знала, что «деньги на побег» существуют. Мало кто употребляет это выражение в интернете. Оно принадлежит ушедшей эпохе, когда женщина, понимая, что характер партнера портится, алкоголь омрачает их жизнь или она больше не любит его, знала, что уйти ей будет сложно.

Странный парадокс истории состоит в том, что большинство современных молодых феминисток (не считая меня) мало знают о марксизме, но при этом мы унаследовали выросшую из него интеллектуальную традицию. Феминистское движение абсорбировало марксистскую критику структур власти, при этом само слово «марксизм» кажется реликтом давно минувшей эпохи. Взять, например, идею о том, что сексуальное поведение женщины неусыпно контролируется – проверки невинности, наказание за измену, необходимость подчиняться мужу – ради поддержания системы, где собственность передается от отца к сыну. Эта идея ведет свое происхождение из работы соавтора Маркса, Фридриха Энгельса.

Марксистская традиция питает введенное Флоренс Кеннеди понятие «горизонтальной враждебности», означающей внутреннюю рознь, которая снижает способность группы сопротивляться общему для всех угнетению. Из той же традиции выросла концепция ложной сознательности, которую Британская энциклопедия определяет как «идею о том, что пролетарии непреднамеренно ошибочно воспринимают свое реальное положение в обществе и систематически формируют ложное представление о своих подлинных интересах». Конечно, существует феминистская версия ложной сознательности. Оказавшись в ловушке домашнего хозяйства, вы начинаете гордиться тем, как начищены у вас водопроводные краны, осуждаете женщин, которые чистят их не до блеска, и отказываетесь видеть мир, где чистота кранов не является главным мерилом вашей человеческой ценности. Вы не задаетесь вопросом, почему, если блестящие краны так важны, вам не платят за них.

Бывают моменты, когда Неудобные женщины должны ставить себя на первое место. История феминизма – это история женщин, которых уверяли, что их дело, конечно, важное, но они должны подождать, когда придет их черед. Так случилось с суфражистками, которым было сказано, что сначала нужно разобраться с ирландским самоуправлением и всеобщим избирательным правом для мужчин; так случилось с женщинами на заводах боеприпасов, которым приказали возвращаться по домам и освободить рабочие места для солдат, вернувшихся с войны.

Эта тенденция продиктована негласной уверенностью в том, что сексизм некоторым образом не столь серьезная форма угнетения, как расизм или гомофобия – формы угнетения, от которых могут страдать и мужчины. Влияет на нее и само наше представление о женственности. В состязании с другими меньшинствами от женщин ожидают, что они притихнут и подвинутся, будут альтруистичны и уступчивы. Трудно, подобно суфражисткам, настаивать на том, что борьба с сексизмом должна стоять на первом месте. Но иногда это необходимо. [...]

Интерсекциональность вовсе не означает, как порой полагают современные феминистки, что сексизм – менее интересующий нас или менее важный вид притеснения. Это не значит, что женщины по умолчанию должны подвинуться в конец очереди за правами. Интерсекциональность означает, что любые сексистские соображения переплетаются с вопросами расы, класса, сексуальной ориентации и инвалидности, порождая уникальные формы дискриминации. В случае «Грюнвика» это означало, что от Джаябен Десаи как от женщины азиатского происхождения вдвое сильнее ожидали молчаливой покорности, безответности и безропотности. А она воспротивилась этому.

Утверждение, что «домашнее насилие не является гендерной проблемой», неверно. Статистика действительно неоднозначна, потому что такого преступления, как «домашнее насилие», не существует. Этот термин охватывает не только женщин, но и тех, кто был ребенком, а теперь вырос, и пожилых людей. В случае с последними гендер не имеет значения, ведь женщина средних лет, ухаживающая за ребенком, сильнее любого пенсионера за 90, какого бы пола он или она ни были. Следующая проблема – собственно определение насилия. Дать пощечину – не то же самое, что спустить партнера с лестницы, но статистика с трудом улавливает подобные нюансы. Дальше – проблема самообороны; полиция регулярно приезжает домой к семьям, где каждый участник потасовки утверждает, что ее начал другой.
У меня опускаются руки, когда я вижу все эти трудности. Зачем тогда вообще говорить о гендере? Анализ домашнего насилия в качестве гендерной проблемы позволяет понять, как мыслят преступники: как они оправдывают себя, какие социальные условия закрепляют их поведение. Это помогает объяснить, почему домашнее насилие часто остается незамеченным и нигде не учтенным.

Модель принудительного контроля объясняет, почему жертвы насилия не уходят от обидчиков. У них месяцами, а порой и годами отбирают энергию и независимость. Они боятся, что у них отберут детей; у них отнимают деньги, необходимые для побега; у них нет поддержки, потому что партнер оттесняет от них друзей и семью. Их самооценка разрушается в ходе тотального уничтожения личности. Это не всегда имеет гендерное измерение, но происходит в обществе, где мужчины традиционно контролируют финансы и считаются главой семьи. Вместе с физическим преимуществом это делает принудительный контроль более сподручным для мужчин.