Пиранези

От огромности задачи у меня порой кружится голова, но, как исследователь и ученый, я обязан свидетельствовать о Великолепии Мира.

— Сомневаюсь, что сумею кого-нибудь убить, даже самого дурного человека, – сказал я. – Даже плохие заслуживают Жизни. А если не заслуживают, пусть Дом отнимет у них Жизнь. Не я.

Лестницы, хотя и отличаются размерами, по большей части повторяют величественные масштабы самого Дома, и Ступени у них раза в два выше, чем мне было бы удобно. (Как будто Бог строил Дом, чтобы населить его Великанами, но потом отчего-то передумал.)

И ты. Кто ты? Для кого я пишу?Путник ли ты ,который одолел Приливы,превозмог Обваленные Полы и Рухнувшие Лестницы? Или же ты обитаешь в моих Залах после моей Смерти?

Эти фантазии совершенно меня опустошили. Вряд ли я бы так изнемог и обессилел, если бы и впрямь убил кого-нибудь сто раз подряд. У меня болели ноги, спина, голова. Глаза и горло саднило от слез и крика.

Нехорошо наказывать его за то, что он не в силах изменить. Не его вина, если он видит иначе, чем я.

Но померзнуть несколько дней – пустяки в сравнении с тем, что в Мире появится новый альбатрос.

... как исследователь и ученый, я обязан свидетельствовать о Великолепии Мира.

Нет ничего естественней любопытства.

Я понял, что в поисках Знания мы смотрим на Дом как на загадку, которую нужно распутать, текст, который надо истолковать, и если мы когда-нибудь обретём Знание, то Дом как будто утратит Ценность, превратиться в простой антураж.

Я был в доме с множеством помещений. Через дом прокатывает море. Иногда оно прокатывает надо мной, но я всякий раз оставался жив.

И раз Дом стирает твои воспоминания, значит у него есть на то причины.

Статуи существуют оттого, что воплощают Идеи и Знание, текущие из другого Мира в этот.

Красота Дома несказанна; Доброта его беспредельна.

В ранней юности Д’Агостино как-то сказала подруге, что хочет изучать в университете смерть, звезды и математику

Я взобрался на Пьедестал и бросился на Грудь Фавну, обвил руками его Шею, сплел мои пальцы с его Пальцами. Здесь, в его надежных Объятиях, я заплакал об утраченном Рассудке. Громкие, тяжелые рыдания мучительно рвались у меня из груди.

В природе человека предпочитаю одно другому, находить что то более значительным, чем остальное.

– Не понимаю, почему ты говоришь, что в этом Мире я могу видеть «лишь» изображения, – произнес я немного резко. – Слово «лишь» подразумевает сравнение в пользу чего-то одного. У тебя получается, будто Статуя каким-то образом ниже того, что она изображает. Я так не думаю. Я бы возразил, что Статуя выше изображаемого, Статуя совершенна, вечна и не подвержена тлению.