Цитаты из книги День саранчи

Во всяком порядке скрыт зародыш разрушения. Всякий порядок обречен, но биться за него имеет смысл.

Ты и сейчас красивая, – сказал он неизвестно почему – разве что с испугу.

Он стоял в темноте и курил, слушая, как она раздевается. Это были звуки моря: хлопнуло, как парус; заскрипели канаты; потом, словно волна о причал, шлепнула по телу резина.

– Ты что это, Достоевский? – сказал он. – Так не годится. Не русского корчить надо, не самоубийство рекомендовать, а сделать даме ребенка, еще одного потенциального подписчика.

– Каждый хочет веселиться – если он не болен.

Лучше излить душу, чем гноить в ней мучительную тайну.

Однажды он попробовал добиться увольнения, порекомендовав в своей колонке самоубийство. Но Шрайк сказал только: «Помни, пожалуйста, что твоя задача – расширять подписку на нашу газету. Самоубийства же, подсказывает нам логика, не способствуют достижению этой цели».

– В конце концов, я вам скажу, каждому надо зарабатывать на жизнь. Не все могут верить в Христа, а фермеру – какое дело до искусства? Он скинет ботинки и босыми ногами пощупает теплую жирную землю. В церкви ботинки не скинешь.

На лице его была невинная довольная улыбка – улыбка анархиста, который сидит в кинотеатре с бомбой в кармане. Если бы соседи знали, что у него в кармане! Скоро он выйдет из зала и убьет президента.

...кто-то заметил, что все они скучают по хорошему изнасилованию...

Она была как котенок – такой мягкий и беззащитный, что ему хочется сделать больно.

Под халатом на ней ничего не было, и он нашел ее грудь.
Бетти ничем не показала, что чувствует его руку. Он был бы рад пощечине, но она молчала, даже когда он взял ее за сосок.
– Позволь сорвать эту розу, – сказал он, дернув. – Я хочу носить ее в петлице.

Он заметил, как они [полисмены] встревожены и как осторожно себя ведут. Если им надо было кого-нибудь арестовать, они добродушно подтрунивали над нарушителем, обращая дело в шутку, пока не выводили его за угол, где начинали охаживать дубинками. Им приходилось быть вежливыми только до тех пор, пока человек оставался частью толпы.

Он выразил свой позыв тихим мычанием. Если бы у него хватило смелости броситься на нее. Изнасиловать – меньшим тут не обойдешься. Примерно то же он чувствовал, когда сжимал в кулаке яйцо. И не потому, что она была хрупкой или казалась хрупкой. Нет. Безмятежная, себе довлеющая цельность яйца – вот что искушало Тода раздавить ее.

Эх, если бы у него хватило смелости подкараулить ее как-нибудь ночью, оглоушить бутылкой и изнасиловать.

Так или иначе, ничего страшного с ней не случится. Ей ничто не может повредить. Она как пробка. Как бы ни бушевало море, она будет плясать на тех же волнах, которые топят стальные корабли и взламывают пирсы из армированного бетона. Он вообразил ее скачущей по бешеному морю. Вал громоздится за валом, обрушивая на нее тонны плотной воды, а она только весело отскакивает от них.

– Мексиканцы умеют обходиться с женщинами, – заметил он.
– Больше с лошадьми, – сказал индеец. – Помню, раз на Брасосе я…

А какое это идеальное спасение – вернуться во чрево. Куда лучше религии, или искусства, или островов в южных морях. Там так тепло и уютно, там автоматическое питание. Все идеально в этой гостинице. Неудивительно, что память о таких удобствах живет в крови и нервах каждого. Там темно, да – но какая это богатая, теплая темнота. Там нет смерти. Неудивительно, что человек так яростно сопротивляется выселению, когда истекает девятимесячный срок контракта.

Распахнутая сверху пижама щедро показывала тело, но грудей не было видно – и не потому, что они были маленькими, а потому, что росли далеко друг от друга и смотрели вверх и в стороны.