Милый друг

— При известной сноровке можно добиться чего угодно. -(г-жа Форестье).

— Я стала журналисткой в душе. Что ни говорите, а я это дело люблю. -(г-жа Форестье).

И тут Дюруа вспомнил то, что ему не так давно говорил Норбер де Варен: «Теперь я вижу смерть так близко, что часто мне хочется протянуть руку и оттолкнуть ее. Я нахожу ее всюду. Букашки, раздавленные посреди дороги, сухие листья, седой волос в бороде друга — все ранит мне сердце и кричит: «Вот она!»

Тогда он этого не мог понять; теперь, при взгляде на Форестье, понял.

Мысли его приняли мрачное направление, и он невольно вспомнил то, что говорил Норбер де Варен о бессилии разума, убожестве наших идей, тщете наших усилий и о нелепости человеческой морали.

— Черт возьми, как он был прав! — вслух проговорил Дюруа.

Но совесть у некоторых журналистов стоит на одном уровне с их дарованием.

Я подписываюсь:

Луи Лангремон.

- Журналист, как жена Цезаря, должен быть вне подозрений. -(г-н Вальтер).

Между тем постоянное общение с государственными деятелями вырабатывало в нем ловкость и проницательность — качества, необходимые для сотрудника политического отдела.

До самого понедельника Дюруа не помышлял о предстоящей встрече. Но когда он поднимался по лестнице к г-же де Марель, им овладело непонятное беспокойство:

не то чтобы ему была отвратительна мысль, что ему придется пожать руку ее супругу, пить его вино, есть его хлеб, — нет, он просто боялся, боялся неизвестно чего.

Все улыбалось ему, жизнь была к нему благосклонна. Как хорошо, когда надежды сбываются!

— Женитесь, мой друг. Вы себе не представляете, что значит быть одному в мои годы. Одиночество наводит на меня теперь невыносимую тоску. (...)

Хорошо все-таки, когда на старости лет у тебя есть дети! -(Варен).

— Богатые выскочки всегда подбирают обломки аристократии. -(г-жа Марель).

Обед прошел банально и весело: это был один из тех обедов, во время которых говорят обо всем и ни о чем.

— В других комнатах у меня тоже есть картины, только менее известных художников, не получивших еще всеобщего признания. А здесь мой «Квадратный зал».

В данный момент я покупаю молодых, совсем молодых, и пока что держу их в резерве, в задних комнатах, — жду, когда они прославятся. Теперь самое время покупать картины.

Художники умирают с голоду. Они сидят без гроша… без единого гроша… -(г-н Вальтер).

На нем был фрак, он шел обедать к богатым, почтенным, влиятельным людям — все это вызывало в нем такое чувство, точно он сам стал важной особой, стал совсем другим человеком, человеком из общества, из хорошего общества.

(...), Дюруа с нетерпением стреноженного скакуна рвался навстречу той, от которой могло зависеть его будущее.

- Стиль — это все равно что верный тон в музыке. -(Норбер).

Точно так же, с точки зрения вестовщиков, торгующих человеческой комедией построчно, были изучены, истолкованы, осмотрены хозяйским глазом со всех сторон, оценены по их действительной стоимости и другие текущие события, подобно тому как лавочники переворачивают, осматривают и взвешивают свой товар, прежде чем предложить его покупателям.

— Вы читали о процессе Готье? Занятная история!

И тут все принялись обсуждать этот случай, где к адюльтеру примешался шантаж. Здесь говорили о нем не так, как в семейном кругу говорят о происшествиях, известных по газетам, но как врачи о болезни, как зеленщики об овощах.

Он опустился в кресло, на которое ему указала хозяйка, и как только под ним прогнулось мягкое и упругое сиденье, как только он сел поглубже, откинулся и ощутил ласковое прикосновение спинки и ручек, бережно заключавших его в свои бархатные объятия, ему показалось, что он вступил в новую, чудесную жизнь, что он уже завладел чем-то необыкновенно приятным, что он уже представляет собою нечто, что он спасен.

И тогда он взглянул на г-жу Форестье, не спускавшую с него глаз.