Отзывы о книге Девяносто третий

Последний роман Виктора Гюго. Однако возникает впечатление, что для автора всё осталось по-прежнему, в тех же принципах романтизма, провозглашённых им в молодости. Герои романа, прекрасные и противоречивые до одурения, их поступки – это всегда некий красивый жест на публике. Наверное, такое хорошо воспринимать лет в 15. С возрастом подобное видится, как преувеличение и часто совершенно неоправданное. Но для подростков препятствием явились бы многочисленные перечислительные вставки, состоящие то из восставших вандейцев, то из членов Конвента (порой такой ряд может занимать страницу, а то и более). Иногда Гюго пускается в историко-архитектурные экскурсы. Веет самоповтором… Все герои говорят примерно одним и тем же текстом, напоминающим монолог эпохи становления французского романтического театра; исключение сделано для исторических лиц (Дантон, Робеспьер, Марат), реально существовавших: материала, видимо, хватило. Здесь раскрываются все публицистические штампы Гюго, его весьма плоская философия истории. Я вспоминал, что этот же автор написал «Собор Парижской богоматери» и не верил… Очень убоги в романе афоризмы Гюго, за редким исключением:

«До какого звериного образа жизни тирания довела народ!»

(С. 168)

Рука не поднялась унизить великого историка-беллетриста до 4 звездочек, хотя не скажу, что книга мне так уж понравилась. Скорее из чувства зависти, конечно. Ведь его объяснения одной мысли, растекающиеся на три-четыре страницы, вот уже два столетия читает и хвалит весь мир. А за мою склонность к столь же пламенному красноречию и готовность доносить до людей свою мысль с изяществом отбойного молотка я бывала неоднократно поругана :) Поэтому я пишу дневник, а Гюго писал романы. Если серьезно, то его неистребимый романтизм, гуманизм и оптимизм в столь мрачном романе просто поразили мое воображение. Временами, читая рассуждения Говэна, хотелось втянуть живот и вот прямо сию же секунду стать лучше, достойнее и честнее. Утопия, описываемая в романе "Девяносто третий год", наверное, казалась самому Гюго близкой, но за два столетия мы не приблизились к мечте Говэна ни на йоту. А когда я читала про добычу нефти и использование энергии океана в промышленности, я словила себя на мысли: "Ну конечно, легко говорить сейчас про то, что нужно было сделать в восемнадцатом столетии". И вдруг я вспомнила, когда именно Гюго это написал. И поразилась еще раз. Серьезно? Гм. Человечество, ау. В книге, написанной в 19 веке, и издававшейся в СССР в... минутку... в 1985 году (как минимум!) уже даны ответы на все вопросы вселенной, жизни и всего такого. Так какого черта? И я точно промахнулась со столетием. Чтобы у великих мечтаний были развернуты крылья, жить нужно было в 18ХХ :))

Я думаю, что нет большого смысла писать на такие книги полноценные рецензии. Все и так отлично знают, кто такой Гюго, более-менее представляют его стиль и примерно в курсе, что происходило в Вандее в 1793-м. Так как рецензии я пишу в основном ради того, чтобы сориентировать подписчиков ("вот это пропустить нельзя, а вот на это не вздумайте тратить деньги"), то классические книги обычно оставляю без обзора — с ними и без меня все понятно.

В этот раз я тоже собирался ограничиться одной лишь оценкой, но "Девяносто третий" неожиданно погрузил в размышления, которыми захотелось поделиться. А где же еще это делать, как не на родном LiveLib'е? Например, где еще высказать кощунственную мысль о том, что стиль французского гения спустя полтораста лет выглядит катастрофически устаревшим?

Я вполне серьезно. Если бы текст в стиле "Девяносто третьего" вдруг написал какой-нибудь современный автор, то критики его бы просто распяли. Тут ведь местами настоящее пособие на тему "Как писать нельзя": вот многословность, вот повторы, вот непонятная мотивация героев, здесь неправдоподобный диалог, а здесь автор спойлерит развязку на первой трети романа. И это я еще не вспомнил про легендарную главу, где Гюго зачем-то шесть страниц тупо перечисляет членов Конвента, а также про мегаспорное решение оттянуть кульминацию целой главой с описанием замка Ла-Тург (излишне уточнять, что ни члены Конвента, ни устройство замка дальше читателю не понадобятся — во всяком случае, в таких подробностях).

Конечно, я и близко не собираюсь разводить тут критику и срывание покровов. Во-первых, кто я такой, чтобы критиковать Гюго, во-вторых, нужно понимать, что в XIX веке писали именно так и тогда это шло на ура. Просто подчеркиваю, что с точки зрения современного читателя многое в этом романе смотрится действительно странно, поэтому я могу понять людей, которые лепят ему "двойки".

Однако сам я так не сделал, и вот почему.

Как по мне, книги делятся на две большие категории — те, которыми тебе пытаются что-то объяснить (нон-фикшн) и те, которыми тебя пытаются вывести на эмоцию ("художка"). "Девяносто третий", очевидно, относится ко второй категории и со своей задачей, несмотря на все указанные выше недостатки, вполне себе справляется — даже спустя полтора века. Скажу честно: пресловутый катарсис я испытал, за сюжетом следил не отрываясь, авторской философией истории вполне проникся. При этом современные звезды (те же Франзен, Уоллес, Тартт), у которых с техникой очевидно лучше, на меня такого влияния и близко не оказывают. Даже не знаю, с чем это связано, возможно, с масштабом героев: все-таки следить за борьбой личностей уровня Лантенака, Симурдена и Говэна куда интереснее, чем за очередной жертвой школьного буллинга или, упаси боже, трагедией в духе "этот подлец ее бросил!" (кстати, интересный факт: в "Девяносто третьем" нет вообще ни одной романтической линии).

Техника важна, но без нее обойтись можно, а вот если автору нечего сказать, то никакая техника не спасет. И гениальность Гюго в том и состоит, что он может достучаться до читателя, даже используя откровенно архаичные средства. Поэтому никаких "двоек".

4/5

«Девяносто третий год» - последний роман великого французского писателя Виктора Гюго, написанный им о Великой французской революции (1793 г.). Тема революции (или мятежа) уже присутствовала в творчестве автора в его эпичном творении «Отверженные», но касалась противостояний, происходивших уже в 19 веке, т.е. значительно позднее. Мои ожидания от романа о самом, наверное, значимом событии в истории Франции были довольно завышены. Сама история этого очень кровавого и событийного периода уже выглядит благодатной почвой для художественного произведения. Однако получилось так, что «ваши ожидания – это ваши проблемы». Тема революции раскрыта Гюго только в рамках отдельного ее эпизода – нормандского сопротивления «новой» власти (по-нашему – «контрреволюции»). По сути - это описание партизанского движения роялистов в одной из провинции Франции. Конечно и Конвент и революционные лидеры (Робеспьер, Дантон, Марат) присутствуют в романе, но, как мне показалось, в достаточно небольшом объеме, бегло, лишь для того, чтобы они появились на его страницах, без особой интеграции их в основной сюжет.

Мне сложно судить, насколько данный эпизод революции был значимым для ее дальнейшего развития, но сам автор считает его переломным. Именно поэтому он с маниакальной скрупулезностью его описывает: перечень многочисленных населенных пунктов Нормандии, названия всех ее многочисленных лесов, где происходили военные действия «партизан», имена их лидеров и прочее и прочее. Гюго явно постарался не забыть никого и ничего в данном противостоянии и переполняет страницы книги историческими справками и описаниями.

Кто уже знаком с творчеством Гюго, знает, что он никогда не замыкается в рамках основного сюжета своего произведения. «Отступления», которые он делает в тексте своих романов, стали отличительной особенностью его авторского стиля. Кому-то они нравятся, кому-то нет. У меня они не вызывали какого-то отторжения, а многие были довольно интересными и познавательными (главу «Ватерлоо» из романа «Отверженные» вообще можно выделить как самостоятельное произведение). Но в случае с романом «Девяносто третий год» автор, по моей субъективной оценке, явно «пересолил». Если в более ранних произведениях «отступления» гармонично поддерживали сюжет, то в данной книге они больше отвлекают от него (во всяком случае, меня отвлекали).

Но Виктор Гюго и здесь проявляет свой гений и сама рассказываемая им история противостояния «всего старого всему новому» передается на наш суд ожидаемо блестяще! «Сверхдраматична», «в меру философична», «как всегда трагична» - вот моя оценка прочитанной книги)) Писатель не оставляет нам никакого шанса на «спокойное чтение» и в голове вертится только один вопрос – ну что же там дальше? И как обычно бывает у Гюго, переживания не оставляют вас до последней страницы. Поэтому у меня только одна рекомендация – доверьтесь мастерству автора и прочтите. Да, вероятно, это не лучший его роман, но, несомненно, стоящий нашего внимания.

Скука, скука, скука! Или я такая невежда пьяная, или просто понять не могу от собственной глупости, чего это чтение не идёт и не идёт? Поначалу много пустых описаний, а потом бац, в кустах девушка с детишками. Так, интересно! А потом какой-то корабль, какие-то описания, а потом кое-кто понятно, что в корабле какой-то старик, который всегда ходит с прямой осанкой. И тут один из канониров плохо пушку закрепил, о-хо-хо! Тут то мы и видим сущность этого старика: он наградил канонира за то, что тот смоо исправить свои ошибки; а потом и убил, ибо не надо про болты забывать!

Поразительно, но как только хочешь бросить книгу, сразу же появляется интересный момент: то какой-то нищий, который решает дать крышу над головой этому старику; то Симурден, бывший священник, который высосал гной из отверженного и пафосно ответил:

Я не сделал бы этого для короля

То Говэн, прекрасный юноша, у которого совсем иные и более близкие мне по духу взгляды на этот мир, желание изменить страну, внести равенство и уважение друг к другу, почтение, образование, культуру. Но, увы, никто этого не оценил, даже безумно любящий его учитель. О! Самый сок этой книги - это любовь учителя к своему ученику. Как она прекрасно показана, и, следует отметить, весьма трагично, но оттого и очень легко запоминается.

Книга полна войны, политики, смерти и райского блаженства для тех, кто обожает выписывать цитаты; в этой книге их полно, уж поверьте.

Книга замечательная. Но, как мне кажется, с большим интересом её будут читать те люди, которые хорошо знают историю Франции и всех её революций, знают политические взгляды участников, политические сообщества и имена не только главных действующих лиц революционного движения и сторонников монархии, но и второстепенных. Автор называет столько имён, столько всевозможных клубов, обществ и комитетов, что я даже не пыталась вникнуть. Просто слушала, без интереса. Если бы читала, то наверное пролистывала бы. Из-за этого я чуть снизила оценку.
Книга рассказывает о Вандейском мятеже 1793 года - одном из самых крупных восстаний сторонников монархии против республиканцев. После начала революции контрреволюционные восстания вспыхивали то там, то там по всей Франции и к 1793 году воюющие стороны пришли к выводу, что победа достижима только террором. И те, и другие убивали всех без разбора - не только военных, но и гражданских, включая женщин, стариков и детей. Жестокое время.
В книге три главных героя. Лонтенак - сторонник монархии, возглавивший мятеж; Говэн - его внучатый племянник - сторонник революции и Симурден - фанатик революции, учитель и наставник Говэна, бывший священнослужитель. Каждый из них по-своему интересен и замечательно описан автором. Однако у меня не вызывал симпатию ни один из них. Я  понимаю, что в то время если ты не убьешь, то будешь убит сам, но фанатизм не приемлю. И даже гуманист Говэн не вызвал у меня приязненных чувств, я не поверила ему. С такими убеждениями он бы не выжил долгих 4 года с начала революции, по моему мнению.Но без этого персонажа автор не смог бы донести до читателя главную мысль книги - даже в условиях беззакония, жестокости и насилия человек должен оставаться человеком и среди лютого хаоса войны должно быть место для человеколюбия и милосердия.

Море фамилией с коротенькими историческими анекдотами, скучный путеводитель по Конвенту и замкам, пафосные речи, пламенные заявления в пользу революции (да и против нее), сантименты, "розовые детские души" и благородный пыл. Всё это должно оставаться в подростковом возрасте или советском сознании. Никогда не смотрела на Гюго

глазёнками, исполненными погибельной любви

но 93-й год совсем ни в какие ворота не лезет. Это вообще не роман. Список участников событий и описание местности прерывается внезапно художественной сценкой с обязательным заламыванием рук и многословной, многовосклицательной тирадой. Тирады сплошь высокие, об идеалах.

Чрезмерная забота о благородстве и чистоте линий привела к пресному и сухому стилю, нагонявшему зевоту.

Возможно, Гюго мечтал создать книгу с исторической правдой, но получился трактат о его собственных фантомах, надеждах и идеалах. На месте советских цензоров надо было бы хорошо подумать, прежде чем разрешать местами весьма крамольный по отношению к революции текст к печати.

Что ж, действуйте. Будьте новыми людьми. Мельчайте.

И для нынешнего времени в книге есть интересные мысли. Там очень жестко обрисовывают типаж, который ратует за возвращение прежней власти и мечтает о помощи сильного соседнего государства. Это про монархиста Лантенака и помощь Англии. А вы что подумали? Еще мне понравилась фраза:

Будем же в час битвы врагами наших врагов и братьями их после победы.

Это глупость или сентиментальный идеализм? Наверное, подросток на таких благородных фразах и должен воспитываться. Потом жизнь произведет коррекцию. Если повезёт. Бросилась в глаза еще одна теория от Гюго, о взаимосвязи ландшафта и человеческой натуры:

Но между мятежником-горцем, каким являлся швейцарец, и лесным мятежником-вандейцем есть существенная разница: подчиняясь роковому воздействию природной среды, первый борется за идеалы, второй – за предрассудки. Один парит, другой ползает. Один сражается за всех людей, другой за свое безлюдье; один хочет жить свободно, другой – отгораживается от мира; один защищает человеческую общину, другой – свой приход. «Общины! Общины!» – кричали герои Мора. Один привык переходить через бездны, другой – через рытвины. Один – дитя горных пенящихся потоков, другой – стоячих болот, откуда крадется лихорадка; у одного над головой лазурь, у другого – сплетение ветвей; один царит на вершинах, другой хоронится в тени.

А вершина и низина по-разному воспитывают человека.

Опять же интересно, как это пропустили цензоры в СССР, ведь горцы в нашем случае это кавказские народы, а равнинные и лесные - собственно, русские. Или вот:

пустыня подчас может оказать пагубное воздействие на человеческую совесть, особенно совесть человека непросвещенного; совесть может быть гигантом, и тогда появляются Сократ и Иисус; она может быть карликом – тогда появляются Атрей и Иуда. Совесть-карлик легко превращается в пресмыкающееся; не дай ей бог попасть в мрачные дебри, в объятия колючек и терний, в болота, гниющие под навесом ветвей; здесь она открыта всем дурным и таинственным внушениям.

Здесь уже даже не важно, на кого можно показать пальцем. Сама по себе теория из бредовеньких.

Недаром древние греки поселили своих богов на вершины гор, а сатиров в лесную чащу

Если к этим сентенциям добавить еще главы про детишек, которые суть ангелочки-цветочки и никогда не какают - то складывается впечатление о значительном отрыве Гюго от земли бренной и доверие к "исторической хронике", которую он наблюдал, конспектировал и буквально каждую баррикаду сам возводил... - доверие к адекватности этой хроники испаряется.