Пыльные перья

Тот самый момент, когда вкладываешь нож в чью-то руку и знаешь, что будет больно. А ещё знаешь, зачем будет больно. И что это того стоит.

Сердце Грина стучало ровно, хороший, четкий ритм. Он тоже спал, дело перевалило за обед, и они были почти на месте. Темнело все раньше, ну где вы видели сумерки, который начинаются в половину четвертого?

То, что потеряно – потеряно. Этого больше нет. И можно потратить множество лет, одевая пустоту в яркие платья или еще больше лет, ползая по пройденной тобой дороге в поисках утраченного. Но оно все равно к тебе не вернется.

Конечно, нравился, живой бесконечный поток эмоций. Эт бесы. Это работает так, они простукивают пальцами все, из чего ты сделан, все, что в тебе есть хорошего или плохого. Находят живое и припадают, прилипают, смотрят и слушают, пробуют на зуб. Живое, живое, живое.

«Мы не можем изменить свою природу. Мы не можем отменить право своего рождения. Мы не можем изменить кровь».

Ной молчал, как-то невыносимо, пугающе долго. И Саша выдохнула, медленно, молчание – это еще не отказ. А значит, она еще повоюет. Ее битвы всегда были бескровными, ее битвы – всегда слова. Но и слова могут убить, резать как самое острое лезвие. И что теперь? Она справится и с этим.

Бесы. Всегда греются там, где интересно. Где произойдет нечто экстраординарное. Бесы. Всегда хотят шоу. Хорошо. Я дам вам шоу…

Магия – это вывернуться наизнанку и надеть кожу как дорогое пальто обратной стороной. Магия. – это отрастить новую кожу поверх старой. Магия – это что-то безумно личное, мысль, чувство и почерк.

Игла захихикала в истинно бесовском восторге, хлопнула в ладоши: – Слушай свое сердечко, моя девочка! Оно мудрее, оно знает лучше. Вот так работает магия, ты входишь в любые двери, открываешь любые засовы, тебя пропускают даже самые суровые привратники. Вот так работает магия, она в плоти и в крови, и в кости этого мира. И потому ты нигде не встречаешь отказа. Потому что вплетаешься в само полотно этого мира.

Может быть, Сказка от того и умирает, что мы забыли, чего желать. Или желаем слишком много, распаляясь на сотню мелких, малозначительных вещей. Мы все забыли, как быть цельными. Забыли даже, как быть половинами. И где тут жить вечной магии.

– Пообещай мне? – обещание – это что-то большое, люди скрепляют себя обещаниями, а потом забывают о них, как о чем-то незначительном, обещание же, большое, объемное и несдержанное тянется за ними еще долго. А они так искренне недоумевают, что же тянет из них силы.

Они оба умели быть жестокими. Дети, выращенные на смерти, на границе миров, на костях своих родителей. Не дети – зрячие, солдаты. Звереныши.

... Саша чувствовала ее ледяную, сокрушительную ярость. Не тронь моих детей. Не смей. Трогать. Моих. Детей. Валли не боялась смерти. Валли, когда дело касалось их, вообще ничего не боялась.

Наивно было ждать от него человечности просто потому что он смертен. Это только делало его еще более голодным. Еще более нетерпеливым, жадным до момента. Он весь был будто напружинен, двигался так, будто он охотится или танцует, а это не одно и то же?

Ты едешь на встречу, встречу, которая может значить конец всего и сразу. Вокруг тебя два мира. Огромных. А ты вдруг совершенно четко понимаешь, что ты чужой в каждом из них.
Где мне есть место?

Есть это чувство, беспощадное почти, когда ломит руки, ломит грудную клетку, ломит даже кончики пальцев от того, как хочется коснуться.

— Это не был конкретно отец Грина. Змей тоже был не один. Скажем там... Его предыдущая версия в цикле перерождения. Помнишь, как это работает? Архетипы Сказки вроде Кощея и Яги, живут вечно. Остальные герои находятся в вечном Цикле перерождений, вспоминают себя каждый раз заново и каждый раз повторяют один и тот же сценарий.

Саша вздохнула. Не знаешь, что делать? Не хочешь задушевных разговоров? Крутись. И Саша крутилась. Как юла. Как пластинка. Как угодно.