Цитаты из книги Пыльные перья

Это ради него ты сервируешь собственное еще бьющееся сердце на серебряном блюде?

И ради всех святых, ведите себя как образованные, уравновешенные люди, которыми вы и являетесь. В моих снах.

Саша любила людей, которые любят друг друга. Которые дорожат друг другом. Саша вообще любила саму идею любви.

С каждым разом это проходило на прощание чуть больше. Саша знала, как это происходит, сценарий каждый раз был одинаков. Было ли ей легче? Было ли остальным легче? Конечно, нет.

И послушай, девочка. Каждая боль чему-то учит. Но десяток малых уроков не заменят одного большого

Не смотри им в глаза. Не наделяй их человеческими чертами. Ни к кому не привязывайся.
Лучше – ни к кому вообще. Люди, они ведь так недолговечны.

И какой смысл был в запахе и вкусе, в таких теплых руках и улыбках, если в конечном итоге — мы всего лишь прах? И наши тела неуклюжи. Неловки. И господи, что это за.. существо, которое вытаскивает всю черноту наизнанку, едва появившись на горизонте.

Желание бежать какой-то глупое, иррациональное. Ты хочешь уйти. И еще больше хочешь остаться. И совершенно не знаешь, что ждет тебя впереди, потому что со своим будущим ты предпочитаешь не встречаться. Очень разумно. Очень по-взрослому.

— Разреши мне, пожалуйста, разреши. Представь, что это она, если хочешь. Послушай, я могу быть не хуже. Веришь?

— Ну что она может, чего не могу я?! Что? В предложении не было ни одной буквы «р», он умудрялся рычать все равно. Ничего, — про себя отозвалась Саша, чувствуя, как сердце сбивается с привычного ритма, как холодно становилось даже под пледом. — Совершенно ничего. В этом и дело. Потому и страшно. Ничего.

Дети Центра свои души хранили спрятанными за сотней замков, будто в отдельной комнате, а сундуки охраняли три пса — они сами.

Она ощутила прикосновение к волосам, еле заметное, он убирал выбившуюся прядь. Я от тебя все вынесу, мне кажется, кроме вот этой невероятной нежности.

— Я пойду тогда? — он смотрел на нее с вопросом, он все еще улыбался, Саша тогда никак не могла понять, почему он был с ней так добр, пока до нее не дошло, что это ровно то, как он устроен.

Сколько еще боли сможет жить под этой крышей? Дети Центра привезли с собой мало вещей и много боли. Выросли дети, выросла и их боль.

Мне за ними не угнаться. Ни за одним из них. Мне за ними не успеть, неважно, как сильно я пытаюсь. Меня держит, изнутри выламывает сама моя суть. Не в них дело. Во мне. Мое тело — клетка.

— Раз так, то я приду. Ты обязательно дождись. А много ли нужно? Чтобы тебя просто ждали. Оказывается. Саша помахала ему рукой, выскальзывая за дверь. Есть люди, которым отказать решительно невозможно.

— Дом, — отозвался Грин еле слышно. Они в Центре так говорили о домах, будто это негласное табу, будто если ты будешь говорить об этом слишком громко — о твоей боли узнают все. И тогда твоя боль станет осязаемой. И тогда твоя боль тебя догонит. И тогда ты окончательно убедишься, что дома нет. Что туда не вернуться. Не заглянуть случайно. Неважно, как сильно ты этого хотел.