Восставший из ада. Ночной народ

Со временем все устают и принимаются искать противоположность, дабы спастись от самих себя.

В какой-то миг, буквально один миг между вздохом и выдохом, она потеряла себя.

Все устает от себя со временем и начинает искать противоположность, чтобы спастись от самого себя.

Эйгерман знал, что их преданность условна. Они подчинялись не из любви к закону. Они подчинялись, потому что больше боялись отступить на глазах у напарников, чем своего дела. Они подчинялись, потому что не могли стряхнуть интерес, наблюдая, как беспомощные создания рассыпаются в труху, - подобно тому, как когда прижигаешь муравьев лупой. Они подчинялись, потому что это проще, чем не подчиняться.

- Я хочу уйти, -сказал он. - Из этого тела. Из этой жизни.

• Ты не можешь. Ты нужен Мидиану. Его разрушают, Бун.
• И черт с ним! Черт с ним со всем. Мидиан - просто дыра в земле, кишащая тем, чему давно пора сдохнуть. И они это знают, все до единого. Им просто не хватает смелости поступить правильно.

Призраков можно развеять смехом; несчастье же сделано из чего покрепче.

Легко? Пуститься на поиски места, известного только по слухам меж сумасшедших? Возможно, нелегко. Но необходимо - даже неизбежно.

И почему-то кража имени показалось Кирсти такой же непростительной, как похищение кожи; или так ей говорила скорбь. Кожа - это ничто. У свиней есть кожа; и у змей. Она сплетена из мертвых клеток: их отбрасывали, растили, снова отбрасывали. Но имя? Оно было заклинанием, призывающим воспоминания. И Кирсти не позволит Фрэнку присвоить его.

"Не раз он объяснял под мухой первому попавшемуся, что мир во всем мире и лекарство от рака можно обрести в одночасье, если все мудрые и добрые люди просто присядут и вместе посрут".

– Поступай с другими так, парень, как они не успели поступить с тобой.

"Винные пятна на стенах, гуляки спали вповалку на полу.

Но запах… Это не вино.

Она отступила от стены, сердце ушло в пятки.

Ни один фрукт не дает такой сок…

Еще шаг.

…только плоть. И если почувствовала она запах крови, то и видела кровь, а если видела кровь, то спящие не спали, ибо кто уснет на бойне? Только мертвецы".

– Когда плачу я… – сказала девушка, расчесывая крашенные хной волосы, – …то либо из-за мужчин, либо из-за денег.

– А, – неприкрытое любопытство девушки помогло сдержать новые слезы. – Мужчина, – ответила Лори.

– Бросил?

– Не совсем.

– Господи, – сказала девушка. – Вернулся, что ли? Это еще хуже.

Реплика заслужила от Лори слабую улыбку.

"Лори не знала, откуда взялся его гнев, но знала, куда он направится – на детей. Бесполезно переживать. Мир полон отцов-тиранов и безжалостных матерей; а если на то пошло, то и жестоких и равнодушных детей. Таков порядок вещей. Она не может контролировать жизнь целого вида".

"Что не украло у тебя из-под носа время, украдут обстоятельства. Бесполезно надеяться; бесполезно мечтать, что мир отчего-то желает тебе добра. Все ценное, все то, за что ты цепляешься, лишь бы сохранить рассудок, в конце концов сгниет или пропадет, и бездна разверзнется под тобою, как теперь разверзлась под Буном, и внезапно – без единого слова объяснений – ты сгинешь. Сгинешь в ад или куда похуже, со всеми заверениями в любви".

Что ни украло у тебя из под носа время, украдут обстоятельства.

Он говорил о танцах и смерти с одинаковой небрежной простотой, словно для него оба эти понятия были равны и малозначимы.

От этой пустоты и чистоты затошнило.

– Я и сам так иногда себе говорил, – сказал он. – День за днем, ночь за ночью… Старался как-то отогнать страдания, не думать о них. Но у тебя не получится. Тебе придется вкусить все сполна. Ничего не попишешь. Надо терпеть, все придется вытерпеть...