Рори стоял в прихожей и смотрел на Джулию, его Джулию, с которой он некогда поклялся быть вместе, пока смерть не разлучит их. Тогда это обещание казалось очень легким. Он боготворил ее столько, сколько себя помнил, грезил о ней по ночам, а днем сочинял ужасающе нелепые любовные стихи. Но все изменилось, и пока это происходило, Рори понял, что самая невыносимая пытка часто едва уловима.

Со временем все устают и принимаются искать противоположность, дабы спастись от самих себя.

Они все еще были с ним, отпечатанные в памяти. Одиннадцать комнат и одиннадцать тел, застывшие перед мысленным взором и не поддающиеся экзорцизму.

Может, этот мужчина был прирожденной жертвой - с его беспомощными глазами и искусственными зубами - и сам знал об этом, отправляясь к ней?

В руинах вокруг себя Фрэнк видел доказательства одной неприятной истины: в своей жизни он не встретил ни человека, ни состояния души или тела, которых хотел бы достаточно сильно, ради чего был бы готов потерпеть хотя бы малое неудобство.

Времена года желают друг друга, как женщины и мужчины, для того чтобы излечиться от собственных крайностей.

Он остался наедине с этими немощными декадентами с их смрадом, причудливым уродством и столь очевидной хрупкостью. Единственное, чего он теперь боялся, так это тошноты.

Ни женщин, ни вздохов. Только эти бесполые существа с морщинистой кожей.

Фрэнк так сильно ждал этого момента, так тщательно планировал разрыв завесы, приложив к этому все силы своего разума. Мгновение - и они будут здесь, те, кого Кирхер называл сенобитами, теологами Ордена Разреза. Призванные, оторванные от экспериментов в высших измерениях удовольствия, они принесут свои неподвластные времени головы в мир дождя и неудач.

Но когда головоломка почти разрешилась - когда развязался узел зеркальных внутренностей - он вдруг понял, что в животе мутит от звона, словно тот не унимался уже лет сто.

Уж так Фрэнку не терпелось открыть шкатулку Лемаршана, что он даже не услышал, когда начал звонить большой колокол.

<...> — Вы только поглядите! У меня тут священник, который не верит в дьявола, и доктор, который в науке ни в зуб ногой. Ну, теперь я спокоен.

Каждый миг, потраченный на упрямое отрицание известного, - миг, украденный у понимания.

Возможно, безупречность была лишь ещё одной формой грусти.

Похоже, что шкатулка представляла собой не то, чтобы карту дороги, но саму дорогу.

«Боль — это всего лишь дверь. Открой её — и увидишь, что скрывается по ту сторону.»

«Кожа — это маска. Настоящее лицо человека — это его страдания.»

«Сенобиты не мучают людей. Они просто показывают им, что те уже давно потеряли.»

"Он сидел, срал и взвешивал альтернативы".

Теперь Бун знал, что из всех скоропалительных полуночных обещаний во имя любви нет более зыбкого, чем «я никогда тебя не оставлю».

Какое удивительное состояние! Какое наслаждение видеть полные ужаса глаза этих людей — тех, которые присвоили себе право распоряжаться чужой жизнью и смертью, судить, где правда, а где ложь, где реальное, а где сверхъестественное

— Так это вы? Вы сделали это?
— Да.
— Вы убили всех этих людей?
— И не только этих.
— Но почему?
Декер подумал немного, а потом четко ответил:
— Потому что мне это нравится.