Дон Жуан

For health and idleness to passion’s flame
Are oil and gunpowder; and some good lessons
Are also learnt from Ceres and from Bacchus,
Without whom Venus will not long attack us.

The king commands us, and the doctor quacks us,
The priest instructs, and so our life exhales,
A little breath, love, wine, ambition, fame,
Fighting, devotion, dust – perhaps a name.

When people say, ‘I’ve told you fifty times,’
They mean to scold and very often do.
When poets say, ‘I’ve written fifty rhymes,’
They make you dread that they’ll recite them too.

I loathe that low vice curiosity,
But if there’s anything in which I shine,
’Tis in arranging all my friends’ affairs,
Not having, of my own, domestic cares.

Она пленяла всем — и красотой,
И грациозной лаской обхожденья.
Мы часто называем пустотой
Изменчивость такого поведенья,
Рождаемого светской суетой.
Искусство лжи ведь редкое явленье;
Порою даже просто не поймешь
Где искренность, где искренняя ложь?

Мне кажется, у глаз бывают уши
Иначе я не в силах объяснить,
Как удается женщинам подслушать
То, что никто не мог предположить.

Звенело рюмок тонкое стекло,
И челюсти работали отлично,
Гурманы задыхались тяжело,
А мисс и леди кушали тактично,
И юноши, чье время не пришло
Любить еду, держались романтично:
Они обилью лучших вин и блюд
Прелестную соседку предпочтут.

Но если б даже на меня набросились
Все те, кем возвеличен высший свет,
Всем заявлю я тоном самым смелым:
Счастливей вас любой, кто занят делом.

Нас тянет глубина — куда? зачем?
Доселе не разгадано никем.

Красавицам ложиться нужно рано,
Чтоб меньше денег тратить на румяна.

Все общество на шахматы похоже:
В нем есть и короли и королевы,
Слоны и пешки, есть и кони тоже.
Ведь жизнь всегда игра. Однако все вы
Вольны в своих поступках. Ну так что же?.
Тем больше здравых поводов для гнева…
Но муза легкокрылая моя
Не любит жалить, милые друзья!

Читатель, если ты читать умеешь
(Хотя бы и не только по складам),
Ты называться все — таки не смеешь
Читателем, — ведь замечал я сам,
Что склонность ты порочную имеешь
Читать с конца! Тебе совет я дам:
Уж если ты с конца затеял чтенье,
Начало прочитать имей терпенье.

Мы часто любим наспех, но вражда
Способна длиться многие года.

Суровый суд нередко нам вредит;
Нередко жертв общественного мненья
Не преступленье, в сущности, страшит,
А именно огласка преступленья.
Едва ли наши нравы укрепит
Угрюмого юриста заключенье;
Оно лишь озлобляет тех из нас,
Кто мог бы и раскаяться подчас.

Я мог бы их с русалками сравнить:
Красавицы лицом, но рыбы телом;
Мешает добродетель им грешить,
Но согрешить бы каждая хотела.
Как русские, чтоб жар поохладить,
В снег прыгают из душной бани смело,
Так наши леди, согрешив чуть-чуть,
Спешат в сугроб раскаянья нырнуть.

Я присягать не стану, без сомненья,
Что черное на белое похоже,
Но белое с известной точки зренья
Нам черное напоминает все же.
Слепые мне высказывали мненье,
Что день и ночь для них одно и то же,
И в темноте мерещится одно
Сомнительное тусклое пятно.

Ведь (все мужчины это замечают!)
Нас новизна лишь издали прельщает.

«Где старый мир, в котором я родился?»
Воскликнул Юнг восьмидесяти лет;
Но я и через восемь убедился,
Что старого уже в помине нет.

Из всей породы сукиных детей
Плюгавенькие шавки — всех лютей.