Internát

Можна ходити в краденому секонді й почуватися королем світу, а можна мати хорошу теплу куртку й бути товстим, нікому не потрібним мудаком.

— Вы ж не гісторыю выкладаецца, не? — пытаецца.
— Не, — адказвае Пашка.
— А што? — пытаецца чалавек. — Хімію?
— Мову.
Мужчына аж прысвіствае.
— Гэта як лаціну выкладаць, — смяецца.

- Дивний ви чоловік, - починає м’яко. – Вас не зрозумієш.
- Ви просто нашої мови не розумієте, - неуважно відповідає Пашка. – Ми ж тут усі латиною говоримо.

Мир простой и понятный. Его ровно столько, сколько ты сможешь ощутить и охватить своей памятью. У него чёткие очертания и прочные границы. Границы эти пролегают совсем рядом – за ближним строем холодных деревьев. Там, дальше, за этими видимыми границами, начинается что-то другое – что-то совсем чужое, непонятное и потому малоинтересное: неведомые тебе люди, не касающиеся тебя обстоятельства, не прояснённая для тебя страна.

– Слушай, – говорит ему, – раз уж пришёл. Иди сюда. Хочешь?
– Хочу, – признаётся Паша. – Но я два дня не мылся. Вряд ли тебе это понравится.
– Я тоже, если честно, – признаётся она.
– Я пойду. – Паша тяжело встаёт, прячась в тень. – Мне бы найти что-нибудь поесть для племянника, – просит он.
– Ну ищи, – она теряет к нему остатки интереса, накрывается пуховиком, скатертью, выключает фонарик, отворачивается к стене.

Дети жестокие. Как щенята. И доверчивые, как щенята. Потом вырастают, становятся взрослыми, уверенными в себе. А жестокость никуда не исчезает. И доверчивость тоже. А ты говоришь: не жалко.

– Слушай, – снова не выдерживает она. – Ну ладно я. У меня работа такая. А ты почему его раньше не забрал? Ты же видел, что тут творится. Ты телевизор смотришь?

– Не смотрю, – говорит Паша. – И политику не люблю.

– Ну вот и сиди теперь тут, – зло отвечает ему Вера. – Учитель хуев.

Смогут, ясно, что смогут, давно нужно было это сделать, особенно учитывая его состояние, всегда откладываю всё на потом, всегда не хватает времени на самое важное, на главное, всегда от всего уклоняюсь, отхожу в сторону, не хватает смелости говорить, что думаю, и думать, что хочу, и когда уже всё это закончится, спрашивает себя Паша. И себя ему тоже становится жалко, так жалко, как вот этих птиц, глядящих на него, как на птицелова, обречённо и с интересом.

Государственные флаги с колонн предусмотрительно сняли: понимают, что армия оставляет город, лучше не нервировать тех, кто сюда зайдёт следом.

Притормаживает, всё, кричит Паше, выскакивай, и Паша выскакивает, успевая-таки в прыжке ещё и рассчитаться и даже удивиться по поводу цены, всегда соглашался, платил, сколько говорили, а тут что-то его зацепило: вместе же боялись, вместе нервничали, что же теперь с меня драть, негодует Паша, но платит, сука, платит, сколько сказали.

Паша помнит, что некоторые из них, особенно не местные, а те, что приехали, именно так себя и вели: подчёркнуто доброжелательно, постоянно улыбаясь мирному населению. Конфеты детям, места в автобусе старшим, вежливое стояние в общей очереди: мы здесь ради вас, мы такие, как и вы, мы защитим, будете и дальше учить своих детей. Ну да, хочется всем понравиться, особенно когда у тебя в руках оружие и ты не знаешь, против кого его придётся применить.

На вигляд йому років п'ятдесят, тож пашу оглядає, як молодшого за званням. Так пасажири, що їдуть від початку, дивляться на тих, хто підсідає дорогою: ніби й квитки є в усіх, але зайві години, проведені в купе, надають незрозумілої переваги.

Кому потрібні протизастудні засоби в місті, яке обстрілювалось важкою артилерією і яке ось-ось мали здати?

Так, мов у березні. Неспокійно й тривожно. І дихати боляче від розуміння того, що все може бути, все може статися

Пітер говорить так привітно, що йому відразу починаєш не довіряти.

завжди відкладаю все на потім, завжди не вистачає часу на найважливіше, на найголовніше, завжди від усього ухиляюсь, відходжу вбік,не маю сміливості говорити, що думаю, і думати, що хочу