Сшитое сердце

— Так бывает во всех войнах, человеческая мерзость мало-помалу поднимает голову, все на всех доносят, запах смерти становится привычным, люди готовы на любые унижения, лишь бы выжить. Обрываются связи между близкими. Умирающий у нас на глазах ребенок — не наш, так с чего мы станем отдавать ему то, что нужно и нашим детям? Лучше пусть умирают чужие дети, пусть умирают дети у соседа, у друга, у сестры. Имеет значение только наш самый ближний круг, и он сжимается до тех пор, пока (для одних с воем, для других без единой слезинки) этот круг, этот последний бастион человечности не рухнет, побежденный инстинктом выживания. И тогда доносят на родителей, продают детей и друзей, потому что все эти связи причиняют лишь боль. Я сейчас говорю не о воле к жизни, а о том мощном всплеске, который принуждает нас жить. Как некоторым удается сопротивляться? Где они берут силы, чтобы бороться со своим инстинктом? Вот в чем вопрос! Трусость, подлость, мерзость, убийства, резня меня не удивляют. Меня поражают те всплески героизма, когда в творящемся хаосе человек, существо столь несовершенное, позволяет победить сочувствию и любви. Может ли такой поступок не быть обдуманным? Это ведь риск, самопожертвование — в момент, когда вокруг сплошь смерть и погибель, когда особенно остро осознаешь свою уязвимость, нелепость своего существования, в момент, когда ты уверен, что умрешь и ты, умрут и те, кого ты любишь, — умрут от голода или пыток, если мы отдадим ту малость хлеба, какая у нас осталась, тому, кто умирает у нас на глазах, или приютим того, кого все называют предателем, врагом, неужели такое самопожертвование — всего лишь прихоть? Как ты думаешь, матушка, способен ли я на благородный поступок? Смогу ли подвергнуть себя опасности не ради искупления, а лишь ради незнакомца? Бесполезный поступок ради того, чтобы почувствовать себя выше других? — нет, я не об этом. Такое-то возможно. Но я рад был бы покинуть этот абсурдный мир, совершив необдуманную и героическую выходку. В конце концов, почему бы тому, кто в мирное время был чудовищем, не сделаться героем революции?

Почему я столько лет с этим тянула? Я не спешила проникнуть в тайну шкатулки. Я видела, как Мартирио день за днем оплакивает зятя. Я знала, что она не может нас целовать, что ее ужасает мысль о смерти, которую она, по ее словам, в себе носила, об этом яде на ее губах, и я боялась дара, заключенного в шкатулке, отравленного подарка, каркающей над ухом черной птицы, голоса, который каждый вечер усыплял возлюбленного, смертельного поцелуя, разноцветных ниток и иглы, раздиравшей швею. Я так боялась тайны, затаившейся в своей деревянной темнице у меня под кроватью и навязанной мне предками по материнской линии! Этот ларчик был словно обещанием большого горя в будущем, тяжкой ношей, которую я отказывалась разделить с сестрами.

Но мой голос не достигает матери, распростертой на другом склоне мира, за пружинами, матрасом и мокрыми простынями. Я жду ответа, который не приходит, узелка, который меня завершит, крохи нежности, поцелуя. Я жду, что среди переплетения слов и нитей она произнесет мое имя. Но нет — сыплются лишь тысячи хрустальных бисеринок, обрезки ниток и деревянные бусины, льется лишь кровавый атлас, сплюнутый в ночной горшок рядом со мной. То, что она дарит мне перед смертью, ничуть не похоже на поцелуй, и я стискиваю полупустое тело моей куклы, пытаясь удержать струйку песка из прорехи в ее животе.

Теперь я вспоминаю, что для этого и пришла — чтобы она починила мою игрушку. Я бесшумно проскользнула в темный бархат ее комнаты и не посмела ей сказать, что моя кукла прохудилась.

Он покорился спокойной власти руки и нити. Взглянул в лицо той, что чинила его обтрепанное существо. Нить все глубже уходила в толщу ткани.

Но речь шла уже не о материи, игла проникала глубже. Ее острие щекотало уснувшего мальчика, она отыскала его спрятанную у подножия оливы тень и прочно их соединила. Фраскита сложила край в край желание и волю и сшила вместе. Затем закрепила нитку и перекусила этот мостик, переброшенный ею между ней и смотревшим на нее мужчиной. И он вдруг почувствовал себя осиротевшим.

На краткий миг губы швеи коснулись его одежды словно бы поцелуем. Лицо моей матери потерлось о черное сукно костюма и его подкладку из плоти. Затем губы, рука и игла молча удалились за железных петухов и занавески задернулись.

Улица вновь обрела призрачную неподвижность. Казалось, в доме все замерло. Видение растаяло, а зашитый человек остался приколотым к раскаленному небу, которое было ему велико.

Очень скоро пошли слухи, будто платья Фраскиты Караско, портнихи из предместья Марабу, действуют на мужчин как приворотное зелье.

Ты примешала свой запах к каждому медовому месяцу в наших краях. Сотни белых платьев, спадая, заполняли брачные покои дроздами, разбойниками, пещерами, лесами и волнами, выхваченными из нашего путешествия. В твои времена море билось о деревянные каркасы кроватей, а простыни под любовниками, которых носило по волнам, скручивались в узлы.

Мне кажется, все мы растем из ствола твоего тела, все мы — ветки, рожденные тобой одной. Иногда мне нравится думать, что твои длинные руки всего лишь поймали на лету несколько пушинок одуванчика, что мой отец был брошенным на ветер семенем, теплым дыханием в твоей горсти.