Невеста

— Война не бывает доброй, Эйо.

— Я сказал то, что думаю, — он встал, загораживая солнце. — Я могу солгать, и тебе будет приятно. Я вообще могу говорить только то, что ты хочешь слышать. Но я тебя уважаю, поэтому говорю правду.

И нет ничего более унизительного, чем война с женщиной, тем более, когда женщина не виновата.

У королевы друзей не бывает. Зачем? Для игр хватает и врагов…

Руда к руде.
Железо к железу.
Кровь к крови.

В каждом из городков, которые встречались на моем пути — хотя в последнее время я обходила городки стороной — имелась рыночная площадь. А на ней, помимо торговых рядов, полупустых по нынешнему времени, — обязательный позорный столб или клетка. Виселицы же устраивали за чертой города. Видимо, тем, чьи дома окружали площадь, не слишком-то хотелось видеть из окон трупы на разных стадиях разложения.

— Кашу… не хочу. Мерзкая.
— Это не каша, — она все-таки улыбнулась. — Сырая печень. Рубленая. С травами. И еще бульоном. Доктор сказал, что очень полезно.
Вот сам бы и ел. Виттар всегда подозревал, что докторами движет подспудное желание поиздеваться над теми, кто попал в безвыходную ситуацию.

— Если я попрошу прощения, это поможет? — он заставляет меня сесть и держит крепко.
— За что?
— Не знаю. Ты мне скажи, а я соглашусь.

Хорошо смеется тот, кому удается выжить.

а может, мне просто приятно будет жить, зная, чем ты мне обязан. Ты ненавидишь меня. И ты мне должен. Разве это не весело?

Платье должно быть изысканным... а какой изыск табуретку под задницей таскать?

Жизнь за жизнь. Честный размен.
Чья жизнь?
Какая разница. Главное, что не одна. Одной недостаточно.
В этом и дело, что никогда не будет достаточно.

Утром, когда сил прибывает, и дорога не кажется утомительной. Напротив, мир с каждым днем становится ярче, сложнее, пусть бы Оден и оставался слеп. Но зато он способен смотреть на солнце, сквозь сомкнутые веки, и видеть далекие пятна золота. Лежать, чувствовать под собой неровности земли, сухие травяные кочки. И стебли, царапающие плечо. Свет и тени, кружево листвы, отпечатанное на коже солнцем. Прикосновение ветра. Скрип надкрыльев жука, что запутался в волосах.

Честь рода важнее жизни.

— Глупости, — Макэйо тоже успел ее изучить. — Нет ничего, важнее жизни. Оставь пафосную чушь глупцам. Не стоит умирать из-за чести, долга или любви. Пока ты дышишь, ты можешь отыскать новую любовь. Или понять, что долг был не столь важен, а те, кто кричит о чести весьма часто сами ее не имеют. Поэтому, пообещай, маленькая псица, что постараешься выжить. Что бы ни случилось, но ты постараешься выжить.

— Хочу…

…чтобы родители воскресли, и люди стали прежними, и городок, в котором я выросла, тоже. Чтобы не было войны и даже памяти о ней.

Что меня остановило? Неловкий полудетский жест — пес пальцами собирал гной с глаз, моргая часто, точно из последних сил сдерживая слезы. А еще его взгляд. И растерянность в нем. И удивление. И глухая животная тоска: пес чувствовал, что скоро его не станет.

Самому Виттару следовало бы сообразить: очевидный же факт. И нет ничего хуже очевидных фактов, которые до того очевидны, что задуматься над ними не приходит в голову.

Его унижали. Калечили, наказывая за наглость, но оставляли в живых, понимая, перед кем придется отвечать за смерть. Только однажды кто нибудь поддастся искушению.
Дичающих много.
Злых и зубастых – и того больше. А талантливых, чтобы по настоящему, чтобы дар и умение, – единицы.
Запереть его, что ли, пока не поумнеет?

Мальчишка.
Но талантливый до безумия. И он такой не один. Вот только какой прок с таланта, если за спиной нет опоры рода? Один шанс – прибиться к чужому дому. И ведь прибивались, приживались как то, подпитывая истоки родовых жил свежей кровью. Но сейчас чужаков особенно не любят.

Виттар закрыл глаза и услышал звонкий девичий смех королевы: «Моя дочь? Оставь себе. У меня их еще четыре. А вот тот, из за кого я войну проиграла, один».