Цитаты из книги Терра

при всем его увлечении буддизмом, общей вежливости и какой-то внутренней интеллигентности – у него была совершенно бандитская рожа. Узкое, породистое лицо жулика.

Была в нем какая-то подкупающая доступность. Не доверчивость ни разу, не открытость, а именно доступность. С ним можно было поговорить на любую тему, к нему можно было приехать в гости, хоть в два часа ночи.

Такой у него был тягучий, карамельный голос, тянется, тянется сладкая нить, а ты за ней только следуешь.

И чем больше я понимал про себя, что заниматься крысиной работой не стану, тем тяжелее мне было думать о том, что кто-то ею занимается.

Я бы с радостью отдал всю свою крысиную часть, да кто возьмет-то. Очень я старался жить человеческой жизнью, но человеком не был.

Эдит поступила в Университет Калифорнии, на историю искусств или что-то там подобное, культура и искусство, вроде бы. Увлекалась она теперь то советским авангардом, то французскими символистами, то Брейгелем и Босхом. Спросил ее, значит, почему искусство, а она такая:

– Потому что это единственная причина, по которой я не стерла бы эту планету с лица земли, если бы была Богом.

Смотрела мисс Гловер на нас самыми синими глазами на свете. Божий одуванчик вообще. Такая не то что человечка – букашечку на тот свет не спровадит.

Она мягко, но настойчиво затянула нас в теплую квартиру, где пахло не кровью, не мясом, а бисквитными печеньями. Не как у Кинга, а как у Пруста.

– Только у меня все мародеры – наркоманы.

Я как раз в этот момент хреначил мечом очередного мародера в игрушке.

– Ну и хорошо. Я тоже наркоман.

– Ты – алкоголик.

– Я клей нюхал.

– Было бы чем гордиться.

Идея такая штука, вроде она и буковки на бумаге, слова, несущиеся по радиоволнам, а вроде и реальнее живых людей оказывается. Кто эти идеи разберет? Я не разбирал, не разбирался. Смотришь на человека, какой он хороший, пионер – всем ребятам пример, комсомолец-богомолец, а в душу заглянешь – нет там Бога, коммунизма и электрификации. Одна ночь темна.

- Слушай, а как там Одетт?

Тут стала такая тишина, как в космосе прям. Ну или хрен там знает, что в космосе, но уж как в подъезде ранним утром выходного дня – точно.

– А почему ты интересуешься? – наконец, спросила Эдит. – Кстати, не забудь вернуть мне «Эссе об отвращении».

– Да, я его уже дочитал. Прям круто. Если б не увидел обложку, подумал бы, что ты написала.

– Хорошо. Не веди себя как животное.

– Но я и есть животное. И даже ты – животное.

– Не повод же это, в конце концов, жить так по-скотски.

А потом я был в каком-то доме, и там я горел, а мне из огня что-то кричали, просили передать какие-то кексы. Суки, подумал я, кексы вам еще передай.

– Короче, просто будь человеком.

Должно помочь.

Она и не знала, какие у меня с этим проблемы.

– Так о чем ты поговорить хотел? – спросила Марина.

– О любви.

– Ух ты! Ладно, высыпания на члене или странные выделения?

У тебя немецкое напряжение.

– Что?

– Ну, с немцами это ассоциируется. Ты такая сдержанная, а потом раз – и вся кухня в крови.

Глянул я на руку Эдит, а кровь у нее все течет, и мяса кусочек видно. И она бледная такая была, одни глаза остались, светлые, призрачные. Так должна была выглядеть ее мать, когда ей башку оторвало – мертвенно и театрально, будто картина Караваджо.

у кого прошлое прошло, а у кого идет да идет, никак не остановить.

Это были такие дымные вечера и ночи, понимаете? У меня от них остались одни тени да призраки. Как я ее душил, навалившись сверху, как мы с Мэрвином блевали в ее дорогущем сортире, прям в унитаз с синей водой.

Всегда заканчивалось тем, что кто-то плакал. Чаще всего я