Цитаты из книги Терра

– Так, значит, меня зовут Боря, сегодня у меня день рожденья. Я люблю могилки, книжки и соленые огурцы. – Хера себе ты русский! – Спасибо, Мэрвин. Мой отец говорит, что русский человек должен жить так, чтобы перетерпеть любую ядерную войну, а потом вылезти из бункера, но обязательно с томиком Достоевского в руке.

Про Москву на самом деле просто так и не скажешь, она была сшитая из разных кусков – бетонная, кирпичная, золотая, всего в ней было много, и я смотрел на витрины магазинов с тем же восторгом, что и на башни Кремля.

Есть в жизни смысл, есть в ней краса. И пусть смерть — беда, разве нет торжества в том, что мы умудряемся любить хоть что-то, несмотря на то, что все потеряем?

У нас в Снежногорске вообще много читали, мы были у мира на самом краю, даже новости смотреть не интересно, одно волнует – что там в вечности.

Ну да, жизнь, она сложная до самой могилы, вот там все просто.

– Пей-пей. Станет легче. Однажды станет легче. Со смертью эти глупости не работают, но с любовью, я уверена, всё получится.

А что с человеком и случается-то, кроме смерти и любви?

Нет уж, я знал, какой прок в богатстве, знал, что лучше, когда деньги некуда тратить, чем когда денег нет, а тратить надо.

– Я люблю своих детей. Я люблю самую идею своих детей, каждого из возможных, и только поэтому я никогда не дам им родиться.

Человек – вода. Ты его в сосуд налей в один, во второй, и увидишь, какой он разный с другими, какой с другими одинаковый.

Как-то Эдит сказала мне: дисфункциональные семьи чаще всего дисфункциональны не в первом поколении.

Ой, наука психология, ее придумали заранее. Говорили: от осинки не родятся апельсинки.

Отец мне разок ребро сломал, но в остальном все было почти нормально, он больше не пытался пробить мне голову.

Такая у него вина была, стал с ума съезжать, ходил по кладбищам да смотрел, что на надгробиях пишут. Очень все точно подмечал: в землю не докричишься, такие отчаянные там слова любви, а не слышит уже никто.

Место было, при всей его красоте, грустное. Пахло яблоками, и я подумал: вот здесь бы умер. Подумал, что здесь это не страшно. Всё вокруг умирает, а ты чего?

Вот всё-таки воспитывает пушка в человеке какую-то вежливость, обходительность, внутреннюю интеллигентность. А как знают, что у тебя пистолета нет, вдруг становятся таким быдлом, что глаза слепнут.

– Не могу с тобой спорить больше.

– А мы, в сущности, и не спорим. Вообще о разном с тобой говорим.

– Ну точно, понял теперь, почему устал.

– Ну вот почему боги всё время задевают других людей, не виноватых?

– Чтобы трагик мог пощекотать нервы зрителям.

– Нет, – неожиданно серьёзно сказал Мэрвин, плеснув ещё водки себе в чай. – На самом-то деле потому, что для них это неважно. Кто виноват, кто нет. Это большой пазл, они его собирают. Им важно, чтобы красиво легла деталь. На небе всё так делается, я уверен.

– Ты спасешь сотни жизней. Может, миллионы даже.

– И чего, они все дороже моей?

Как я боялся услышать его голос. Как я боялся, что это будет не его голос. Какая-нибудь тетенька, ласковая, сладкая, или, наоборот, механическая, холодная, вдруг такая скажет:

– Борис? Я звоню вам по поводу Виталия Шустова, вашего отца. Он…

От водки умер.

От болезни.

Башку разбил.

Утонул.

В аварию попал.

В пьяную драку.

Попал под поезд.

Столько было славных способов, чтобы в гробу полежать.

Составил мне Мэрвин натальную карту, оказалось, что судьба у меня – пулей всю жизнь пролететь.

– Интересно будет, – сказал Мэрвин. – Но местами прямо-таки чернуха.

– Как фильмы девяностых?

– Страшнее. Как русские фильмы девяностых.