Цитаты из книги Терра

– Лучше расскажи, что самое прикольное в том, что у тебя есть отец?

Мэрвин почесал затылок, неловко, обезоруживающе стеснительно, мол, извини, херню сказанул.

– В смысле, что был.

– Ну, в подростковом возрасте он заставляет тебя писать смс-ки родственникам на дни рожденья и типа того. А потом, уже в юношестве, ты вдруг обнаруживаешь себя сохраняющим идиотские блестящие картинки типа «С Новым годом!», и чтобы они обязательно блестели, а то тетя Тоня не впечатлится просто так.

Двоечники, отличники – все в гроб ляжем, так чего ради проживать жизнь правильно.

Иногда отсутствие воспитания, как мудро заметил Леха, это тоже воспитание. Те, кого у нас нет, влияют на нас не меньше, а иногда даже и посильнее тех, кто у нас есть. Мозги у нас так работают, чтоб все дырочки были залатаны, – этого надо человеческой душе.

– Леша, вот так сложилась наша жизнь. Мать у тебя – сука, мы с ней не сошлись характерами.

Леха сказал:

– Ты бы поосторожнее.

И Иван Иваныч живо сменил стратегию:

– Мать у тебя женщина своеобразная, я хотел сказать, как и ее мать.

Трупы меня не пугают. Для меня это гастрошоу.

– Чего тебе?

– Ласки хочу.

– Не видишь, я смотрю на Нормана Ридуса!

– Ну, скоро мой поезд.

Почему-то он по-русски говорил.

– Серьезно, так быстро?

– Ага. Тут расписание. Ну, бывай, Борис, спасибо, что подождал тут со мной. Я вот курицу-гриль купил.

<...>

– Как же ты ее есть будешь? – спросил я. – Эту курицу.

– А никак. Я только понюхаю.

у каждого в семье, если покопаться, все двенадцать цезарей найдутся.

– Как оно все внезапно, как внезапно все кончилось, а я-то думала, будем вечно кутить, где ж я теперь?

У женщин вся любовь начинается с жалости. Если не пожалеет – никогда не полюбит искренне, одна страсть будет, или расчет, или восхищение даже, но без жалости у них нет настоящего чувства, оно не рождается.

– Больно должно быть, тогда душа живая еще.

– Я ведь себя защищал, если так-то.

– Бабло ты свое защищал первоначально-то.

Он был как мой отец, и в то же время он говорил, может, то, что я сам себе сказал бы. Это очень сложный вопрос, наши ли это мертвецы, или мы сами себе мертвые все-таки.

– Боря, найди себе приличную работу, а если будет скучно – пей.

Высокая мудрость, значит.

Природное возобладало в нем над социальным. Исчезло все свойственное именно отцу, его особое выражение, остались черты семьи, чистые гены, анатомия его лица. Именно эта обезличенность пугала меня больше всего. Смотришь на него, и уже невозможно сказать, что это был за человек.

Так закончилась моя сказка, и оказалось, что это вовсе и не сказка никакая, а просто жизнь.

– Мы поедем как можно дальше от Массачусетса! В место, как можно более отдаленное от технического прогресса! И как можно менее ассоциирующееся с прогрессом вообще!

– В Россию?

– Ты идиот, заткни хлебало, а то я тебя ударю. Мы поедем в тоталитарную жопу типа Теннесси! В Теннесси!

Кровь на его губах, которую я видел, кровь на моих губах, которую я чувствовал, – мы были так похожи, так нерушимо связаны, и в этот момент я подумал, что никогда его не потеряю.

Сколько я сам у себя радости забрал, чего себя лишил – это уже не подсчитать.

<...>

Есть такой стереотип, прикольный, веселенький, что наркотики подразумевают яркую, насыщенную жизнь. На самом-то деле глядишь, как лошадь с шорами, вперед-вперед-вперед, к одной единственной цели.

От неземного удовольствия земные не помогают.

– Слушай, а как ты вообще решил ничего такого не делать? Ну, не заниматься работой.

Он поглядел на меня так, будто сам вопрос казался ему странным.

– Просто решил, и все. Разве для этого нужен какой-то особый повод? Какая-то психотравма?

в нем была какая-то странная постоянность наряду с бескачественностью. Он был, ну вот как у Музиля, «человек без свойств».