Цитаты из книги Терра

Дом был такой белый, как привидение. Богатые люди любят белый цвет, способность поддерживать нечто маркое в постоянной чистоте для них вроде показателя умения жить в роскоши.

Эй, чувак, смотри, я богат, я противостою энтропии, как могу.

Подошла моя очередь. Я сказал Мишане:

– Не буянь.

И сделал шаг за разделительную линию, попал в какое-то лиминальное пространство между явью и сном, предстал перед отделенным от меня толстым стеклом и невероятно сонным погранцом.

– Борис Витальевич, – задумчиво сказал он. – Возвращаетесь, значит?

– Как много вещей из иной жизни ты везешь с собой!

– Ну да, достаточно. Харон бы докопался. Уж не знаю, что пригодится мне в новом мире, но слуги положили в гробницу многое.

Сладкий-то воздух.

– Стало быть, мы с тобой герои, которые после долгих странствий наконец возвращаются домой.

<...>

– Как Одиссей, – ответил я задумчиво.

когда много шляешься, кажется, будто вся планета одинаковая и такая маленькая.

– Ничего там страшного, – говорил. – И именно это страшно.

Сеанс самопоглаживания засчитан.

Мне хотелось жить, долго и радостно, в мире, который я знаю и люблю. Не в идеальном мире. Не в том мире, который можно себе придумать. В нормальном, человеческом, где есть чего подрихтовать и есть на что смотреть с благоговением.

Отец верил в свой долг умереть.

<...>

Он любовался собой и своим умиранием, этого было достаточно.

А я – я хотел сделать то же самое, что и он, но по другим причинам.

Самая трудная любовь – к себе. Мы не умеем себя любить, либо обделяем, либо балуем, а как полюбить себя, словно ближнего?

Я должен был полюбить самого себя так, как любил ближнего своего. И только тогда у меня получится по-настоящему полюбить ближнего, дать ему милосердия и пощады. Из самоотречения каши не сваришь, я знал. Я уже видел, у меня живой пример был перед глазами.

– Все ошибаются, отчего б не ошибиться-то. Не страшно это.

– Да я человека убил.

– Вот это пиздец

– Программа у нас одна, – сказал дядя Коля. – Деструктивная.

– Ты издеваешься?

– Ну чуть-чуть совсем, думал, ты не заметишь.

– Если вдуматься, – сказал я. – Почему хорошо умереть в старости?

<...>

в старости ты на земле уже один. Пусть даже там ничего нет, но есть иллюзия, что где-то тебя уже заждались родители, любимые, друзья. Не так страшно, не так одиноко, когда вокруг тебя уже одни могилки. Тогда есть чувство, будто возвращаешься домой.

Вот я тогда сидел и слушал, переполненный любовью и страхом, последние новости о гриппе «Калифорния», и вдруг весь мир стал моей девочкой Олечкой.

Господи боже мой, каверна прорвалась.

Копаешь или нет, все одно – отравлен мир.

А все-таки, разве в каком-то смысле мы не умудрились победить? Разве память – это не огромное полотно, где мы сплетаемся душами, где никто не забыт и ничто не забыто? Пусть моя память короткая, но у души, у сердца есть другая память.

Я увидел свою кровь на песке – красное на золотом.

Гриффиндор!

Ты чего на переднем сиденье сидишь? Чтобы всем светить кровавой рубашкой своей?

– Чтобы просто всем светить. Я – солнце!