Жизнь насекомых

— Я вспомнил одну историю, — сказал он. — В начале прошлого века в городе Витебске жил один каббалист, который полностью проник в суть вещей. Он понял глубочайшую тайну мироздания. И изложил свое тайное учение о главном в короткой мистической притче, которую замаскировал под еврейский анекдот, потому что в бурном двадцатом веке это был единственный путь передать высшее знание потомкам. Анекдот звучал так: «Рабинович, где вы берете деньги?» — «В тумбочке». — «А кто их кладет в тумбочку?» — «Моя жена». — «А кто их дает вашей жене?» — «Я». — «Так где вы берете деньги?» — «В тумбочке». Эта великая притча дошла до нас в сохранности. Но, к сожалению, погибли все, кто мог бы раскрыть ее тайный смысл.
- Каббалисты называют это "тумбочкой Рабиновича", буддисты - сансарой, а мы, ночные мотыльки, - навозным шаром скарабея

- Доброе утро!
- Доброе утро! - крикнул большой шар, покатился в
сторону, откуда долетел ответ, и катился довольно долго, пока не
стало ясно, что они с сыном разминулись.
- Эй! - крикнул он снова, - ты где?
- Йа здесь.
На этот раз голос долетел издалека и слева. Большой
шар двинулся было туда, но сразу же испуганно замер.
Впереди раздался громоподобный удар, такой сильный, что даже
бетон под ногами мелко задрожал. Следующий удар раздался ближе,
и навозный шар увидел огромную красную туфлю с острым каблуком,
врезавшуюся в бетон в нескольких метрах впереди.
- Папа! Я теперь тоже слышу шаги! Что это? - долетел
далекий голос сына.
- Сынок! - отчаянно прокричал отец.
- Папа!

Мальчик закричал от страха и поднял глаза. Над его головой
мелькнула тень, и на миг ему показалось, что он видит
красную туфлю с темным пятном на подошве, уносящуюся в небо, и
еще показалось, что в неимоверной высоте, куда взмыла туфля,
возник на мгновение силуэт огромной расправившей крылья птицы.
Мальчик с трудом отлепил руки от стоявшего перед ним навозного
шара и кинулся к месту, откуда последний раз долетел отцовский
голос. Через несколько шагов он наткнулся на большое темное
пятно на асфальте, поскользнулся и чуть не упал.
- Папа, - тихо сказал он.
Видеть то, что осталось от папы, было слишком тяжело, и он,
постепенно понимая, что произошло, побрел назад к своему шару.
Перед его глазами встала добрая папина морда со страшными только
на вид хитиновыми рогами и полными любви бусинками глаз, и он
заплакал. Потом он вспомнил, как папа, протягивая ему кусок
навоза, говорил, что слезами горю не поможешь, и перестал
плакать.
"Папина душа полетела на небо, - подумал он, вспомнив
быстро уносящееся вверх пятно на огромной подошве, - и я уже
ничем ему не смогу помочь".
Он поднял глаза на свой шар, удивился, каким тот за
последнее время стал большим, потом посмотрел на свои руки и со
вздохом положил их на податливую теплую поверхность навоза.
Поглядев последний раз туда, где оборвалась папина жизнь
(ничего, кроме тумана, видно уже не было), он толкнул Йа вперед.

Митя попытался назвать собой хоть что-нибудь из всего
этого, и не смог. Он был всем этим, и абсолютно ничем - просто
игрой света и тени, на которую смотрело то, что было им на самом
деле, хотя на самом деле не было ничего такого, что было бы им -
Митей, сидящим на холодной каменной поверхности огромного и
прекрасного мира, прислонясь спиной к неровному выступу скалы.
Он встал и огляделся. Димы нигде не было видно. Потом он за
метил слабый дрожащий свет, мелькнувший в расщелине между двумя
скалами, и подумал, что Дима там. Дойдя до расщелины, он щелкнул
зажигалкой, протянул ее вперед и шагнул через похожий на порог
каменный выступ. Скалы смыкались над головой, образуя подобие
высокой пещеры. Митя увидел впереди слабый огонек, как будто у
Димы в руках догорала спичка, и позвал:
- Дима! Где ты?
Тот не ответил.
- Кто ты такой? - крикнул Митя и пошел вперед.
Огонек тронулся ему навстречу, и через несколько шагов его
вытянутая вперед рука с быстро нагревающейся зажигалкой уперлась
в непонятно как оказавшееся здесь зеркало в тяжелой полукруглой
раме из темного дерева.

Вдруг у Мити в ушах громко хлопнуло, и он увидел, что перед
ним опять не Дима. Перед ним был кто-то другой. И сидели они уже
не на среди каменных выступов на маленькой земляной площадке, а
совсем в другом месте, и не сидели, а просто находились, потому
что сидеть там было не на чем. Собственно, и не они - Мити уже
не было, а был только тот, на кого он смотрел.
Это была фигура в чем-то вроде длинного сияющего плаща - а
может быть, так выглядели сложенные светящиеся крылья. Ее лицо и
руки были чистым светом, но на них можно было смотреть так же,
как на любые другие руки или лицо. Он знал все про эту фигуру,
точнее - она знала все про него, но это было одно и то же,
потому что это и был он сам. Но не тот, каким он себя знал.
То, что было перед ним, на самом деле не имело ни тела, ни
какой-либо определенной формы. Но чтобы можно было смотреть на
это, надо было придать ему какую-нибудь форму, что, как Митя
понял, он и сделал совершенно автоматически. Ясно было только
одно - все лучшее, настоящее, что он считал главным в себе и всю
жизнь охранял от других и даже от самого себя, было просто
кривым и тусклым отражением того, что находилось сейчас перед
ним. Все лучшее в его жизни было просто каплями свободы и
счастья, которые медленно, по одной, просачивались к нему из
неизвестного резервуара, из мира, где ничего, кроме свободы и
счастья, не было. А сейчас дверь в этот мир широко распахнулась.
И Митя понял, что он всегда был просто искаженным и неполным
отражением этого существа, его слабой и бессильной тенью.
И одновременно он понял, что всегда и был этим существом, а
то, что он считал собой раньше, было просто солнечным зайчиком,
лучом света, который упал на какую-то поверхность и образовал
множество разноцветных пятен, так притянувших к себе его
внимание, что то ли он стал думать, что он и есть эти
разноцветные движущиеся пятна, то ли пятна стали думать, что они
- это он.
Как будто он был изображением на экране, а сейчас
изображение вдруг повернулось, посмотрело в ту точку, откуда
падал свет, и увидело, что оно и есть эта точка и этот свет. Но
что тогда было изображением? Митя посмотрел на него и увидел,
что это тоже он.

- Странно, - сказал он после нескольких минут тишины, - но
я сейчас совершенно четко вижу, что эта точка всегда была у меня
перед глазами. Абсолютно все время. Я просто никогда не обращал
на нее внимания.
- Ты просто не знал, что можно обратить на нее внимание, -
сказал Дима. - А есть еще очень много такого, на что ты сейчас
точно так же не обращаешь внимания, потому что не знаешь, что
это можно сделать.
- Например?
- Ты любишь читать книги. Но в них все время написано о
ком-то другом. Тебе никогда не хотелось прочитать книгу о себе?
- Я ее еще только пишу, - сказал Митя.
- Кто "я"?
Митя показал на себя пальцем, и Дима засмеялся.
- Это сильное преувеличение, - сказал он. - Если ты увидишь
эту книгу, ты это сам поймешь.
- А как ее увидеть?
- Ты же сам только что сказал. Обратить внимание.
Митя закрыл глаза и некоторое время сидел молча.
- Не могу, - сказал он.
- Потому что ты до сих пор считаешь, что эту книгу пишешь
ты сам, - сказал Дима, - хотя тот "ты сам", который так считает,
скорее и есть эта книга.
Он присел на корточки напротив Мити и прошептал:
- Что будет, если голубая точка перед твоими глазами
посмотрит сама на себя?
- Сама на себя?
Митя зажмурился, и его лицо даже перекосилось от напряжения,
так, что Дима снова засмеялся.

- Видишь, - сказал Дима, - сколько вокруг света и тьмы.
Выбирай что хочешь.
- Допустим, я хочу выбрать свет. Но как я узнаю, настоящий
он или нет? Ты же сам недавно говорил про Луну говорил, про
лампочки Ильича, и так далее.
- Настоящий свет - любой, до которого ты долетишь. А если
ты не долетел хоть чуть-чуть, то к какому бы яркому огню ты до
этого ни направлялся, это был обман. Дело ведь не в том, к чему
ты летишь, а в том, кто летит. Хотя это и одно и то же.
- Да, - сказал Митя, - Наверно. Тогда я выбираю вон те
два красных огня на вершине.
Дима поглядел на вершину горы.
- Не так уж близко, - сказал он. - Но это не имеет значения.
- И что теперь делать? - спросил Митя.
- Лететь.
Митя с сомнением посмотрел ему в глаза.
- Ты так на меня смотришь, - сказал Дима, - словно хочешь
понять, что у меня на уме.
- Я действительно хочу. Может, ты сам скажешь, что?
- Абсолютно ничего, - сказал Дима, и сделал такое движение
руками, словно снял с плеч свою голову и раскрыл ее, как сумку
на защелке.
- Что, прямо сейчас?
- А когда же еще? - спросил Дима.

- А чего это ты о танцплощадке заговорил? - спросил
Дима.
- Я там пролетал сейчас. Спустился даже, посидел немного.
Очень странно. Вроде видно, что все они мертвые, прямо как из
гипса. Знаешь, есть такая игрушка - два деревянных медведя с
молотками? Двигаешь деревянную палочку взад-вперед, и они бьют
по наковальне?
- Знаю.
- Так вот там то же самое. Все танцуют, смеются,
раскланиваются, а посмотришь вниз - и видишь, как над полом
бревна ходят. Взад-вперед.
- Ну и что?
- Как ну и что? Ведь летели-то они все на свет. А как ни
летай, светится только танцплощадка. И получается, что все вроде
бы летят к жизни, а находят смерть. То есть в каждый конкретный
момент движутся к свету, а попадают во тьму. Знаешь, если бы я
писал роман о насекомых, я бы так и изобразил их жизнь -
какой-нибудь поселок у моря, темнота, и в этой темноте горит
несколько электрических лампочек, а под ними отвратительные
танцы. И все на этот свет летят, потому что ничего больше нет.
Но полететь к этим лампочкам, это...
Митя щелкнул пальцами, подыскивая подходящее слово.
- Не знаю, как объяснить.
- А ты уже объяснил, - сказал Дима. - Когда про Луну
говорил. Луна и есть главная танцплощадка. И одновременно
главная лампочка главного Ильича. Абсолютно то же самое. Свет
не настоящий.
- Да нет, - сказал Митя. - Свет настоящий. Свет всегда
настоящий, если он виден.
- Правильно, - сказал Дима. - Свет настоящий. Только откуда
он?
- Что значит "откуда"? От Луны.
- Да? А тебе никогда не приходило в голову, что она на
самом деле абсолютно черная?
- Я бы сказал, что она скорее желто-белая, - ответил Митя,
внимательно поглядев вверх. - Или чуть голубоватая.
- Скажи. Миллиардов пять мух с тобой, конечно,
согласятся. Но ведь ты не муха. Из того, что ты видишь желтое
пятно, когда смотришь на Луну, совершенно не следует, что она
желтая. Я вообще не понимаю, как этого можно не понять. Ведь
прямо сверху висит ответ на все вопросы.
- Может быть, - сказал Митя, - но у меня, к сожалению, ни
одного из этих вопросов не возникает. Но я тебя понял. Ты хочешь
сказать, что когда я смотрю на Луну, я вижу солнечный свет,
который она отражает, а сама она не светится. Но по-моему, это
не важно. С меня достаточно того, что свет существует. И когда я
его вижу, самое главное, что во мне есть, заставляет меня
двигаться в его направлении. А откуда он, какой он - это все
слова.
- Ну хорошо. К Луне ты двигаться не желаешь. А к какому
свету ты идешь сейчас?
- К ближайшему фонарю.
- А потом куда?
- К следующему.
- Ладно, - сказал Дима, - давай тогда поставим эксперимент
на одном насекомом.
Он вытянул вперед руку с разведенными веером пальцами, и
все фонари на набережной погасли.
Митя остановился.
- А к какому свету ты направишься сейчас? - спросил Дима.
- Ну ты даешь. Как ты это сделал?
- Именно так, - сказал Дима, - как ты подумал.
Договорился с монтером, который сидел в кустах и ждал, когда я
дам ему знак. И все это исключительно для того, чтобы произвести
на тебя впечатление.
- Я так подумал?
- А разве нет?
- Ну в общем да. Правда, не совсем так. Я действительно
подумал про монтера, и про знак, но только не про кусты.
- Про кусты ты тоже подумал.
- Да, но это не про фонари. Это про Луну. Точнее, про
Чехова, неважно. Как ты это делаешь?
- Что? Мысли читаю?
- Да нет, это я сам могу. Чужие несложно. Я про фонари.
- Очень просто. Если ты ответил себе на один вопрос, ты
можешь управлять всеми видами света.
- Какой вопрос? - спросил Митя.
- Вообще лучше задать его себе самому, но поскольку ты
не очень склонен это сделать, тебе его задам я.
Дима выдержал паузу.
- Луна отражает солнечный свет, - сказал он. - А свет чего
отражает Солнце?
Митя молча сел на скамейку и откинулся на спинку.

- Не знаю, - сказал Митя. - Как будто раньше было в жизни
что-то бесценное, а потом исчезло, и только тогда стало
понятно, что оно было. И оказалось, что все абсолютно, чего
хотелось когда-то раньше, имело смысл только потому, что было это,
непонятное. А без него уже ничего не нужно. И сказать даже про
это нельзя. Ты знаешь, до какого огня я действительно хотел бы
долететь? Было такое стихотворение, вот послушай: "Не жизни
жаль с томительным дыханьем, что жизнь и смерть? А жаль того
огня, что просиял над целым мирозданьем, и в ночь идет, и
плачет, уходя..."
- По-моему, - сказал Дима, - не тебе жалеть этот огонь.
Уместней было бы, если бы этот огонь пожалел тебя. Или ты
считаешь, что ты сам этот огонь, который идет во тьму и плачет?
- Может, и считаю.
- Так не иди во тьму, - сказал Дима. - И не плачь.

- Ну, например, зимой я заметил одну вещь. Что в Москве
большую часть времени мы живем в темноте. Не в переносном
смысле, а в самом прямом. Вот, помню, стою я на кухне и говорю
по телефону. А под потолком слабая желтая лампочка горит. И тут
я поглядел в окно, и меня как током ударило - до чего же
темно...
- Да, - сказал Дима. - со мной тоже что-то похожее было. А
потом я еще одну вещь понял - что мы в этой темноте живем вообще
все время, просто иногда в ней бывает чуть светлее. Собственно,
ночным мотыльком становишься именно в тот момент, когда
понимаешь, какая вокруг тьма.
- Не знаю, - сказал Митя. - По-моему, деление мотыльков и
бабочек на ночных и дневных - чистая условность. Все в конце
концов летят к свету. Это же инстинкт.
- Нет. Мы делимся на ночных и дневных именно по тому, кто
из нас летит к свету, а кто - к тьме. К какому, интересно, свету
ты можешь лететь, если думаешь, что вокруг и так светло?
- Так что же, они все, - Митя кивнул в сторону набережной,
- летят во тьму?
- Почти.
- А мы?
- Конечно, к свету.
Митя засмеялся.
- Прямо каким-то масоном себя чувствуешь, - сказал он.
- Брось. Это они масоны. Абсолютно все. Даже эти, которые в
домино наверху играют.
- Честно говоря, - сказал Митя, - у меня нет чувства, что я
сейчас лечу к свету.
- Если ты думаешь, - сказал Дима, - что мы куда-то летим,
а не просто идем по пляжу, то ты, без всякого сомнения, летишь в
темноту. Точнее, кружишься вокруг навозного шара, принимая его за
лампу.

- Вся жизнь ночного мотылька, - сказал он,  -  и  есть  эта  секунда,
которую он тратит,  чтобы  попрощаться  с  темнотой.  Ничего,  кроме  этой
секунды,  просто  нет.  Понимаешь?  Вся  огромная  жизнь,  в  которой   ты
собираешься со временем повернуть к  свету,  на  самом  деле  и  есть  тот
единственный момент, когда ты выбираешь тьму.
- Почему?
- А что еще может быть, кроме этой секунды?
- Вчера. Завтра. Послезавтра.
- И вчера, и завтра, и послезавтра, и даже позавчера тоже  существуют
только в этой секунде, - сказал Дима. - Только в тот момент,  когда  ты  о
них думаешь. Так что  если  ты  хочешь  выбрать  свет  завтра,  а  сегодня
попрощаться с тьмой, то на самом деле ты просто выбираешь тьму.
- А если я хочу перестать выбирать тьму? - спросил Митя.
- Выбери свет, - сказал Дима.
- А как?
- Просто полети к нему. Прямо сейчас. Никакого  другого  времени  для
этого не будет.

- Эти двое как бы делят мое время, - заговорил он опять. - Один - это настоящий я, окончательный, тот, кого я считаю самим собой. Тот, кто хочет лететь к свету. А второй - это временный я, существующий только секунду. Он тоже, в общем, собирается лететь к свету, но перед этим ему необходим короткий и последний отрезок тьмы. Как бы проститься. Кинуть последний взгляд. И что странно, у того меня, который хочет лететь к свету, есть вся жизнь, потому что он и есть я, а у того, кто хочет лететь к тьме - только одна секунда, и все равно...
- И все равно ты постоянно замечаешь, что летишь во тьму.