Из старых записей: Избранная проза

Эта книжка – сборник прозы Л.Г. военных лет. В моем издании в нее были включены собственно давшие название всей книге «Записки блокадного человека» (ЗБЧ), записки вокруг «Записок», несколько блокадных рассказов, в том числе «Рассказ о жалости и жестокости» (РОЖЖ), дневниковая тетрадь 43-44 годов «Слово» и отдельно записи 43-45 годов. Впечатления от прочтения полярные, поэтому вкратце пройдусь по каждому.
ЗБЧ.
ЗБЧ – это своего рода смесь записок натуралиста и книги из серии «Повседневная жизнь». Автор описывает новый подвид человека – «человек блокадный», его морфологические признаки и физиологию, поведение и образ жизни, привычки питания, ежедневные ритуалы, а также условия жизни и труда, социальные и семейные взаимоотношения, предметы быта, окружения и пищевого рациона.
По факту здесь описан уникальный опыт пребывания в течение длительного времени с измененным состоянием сознания, на которое повлияли вовсе не запрещенные вещества, а применение бесчеловечных практик уничтожения человека (есть ли человечные практики на это?). В этом искаженном состоянии дом – не просто жилище, он может стать местом укрытия от бомбежек или же могилой. Трамвай – не транспорт из точки А в точку Б, а символ угасания или же возрождения города, победы над хаосом, временем и пространством. Радио – не просто средство массовой информации и рекреации, а зачастую единственный способ связи обессиленного, одинокого блокадника с внешним миром – нить (волна) надежды. Метроном из прибора, издающего равномерные звуки, превращается в символ сопротивления и стойкости. А водопровод, канализация, электроэнергия и теплоснабжение, такие, казалось бы, простые и привычные приметы современной жизни и комфорта, превращаются в чудеса потерянной цивилизации. Про хлеб я вообще молчу.
Меня особо впечатлила психология очереди (за хлебом) и разговоры в ней как предмет анализа. Да и во всем сборнике интересен профессиональный взгляд Л.Г. на вербальное общение. Один поучаствует разговоре и через минуту забудет; другой, ведущий дневник, запишет его в качестве приметы времени; третий переосмыслит в художественной прозе, а Л.Г. выслушает болтовню и проведет лингвистический анализ продуктов речевой деятельности (смысл, подтекст, средства выражения и маскировки, коммуникативные роли и пр.).
Записки вокруг ЗБЧ.
Поток сознания или, если угодно, размышления очень умного человека. Мне с моими скромным мыслительным аппаратом читать было тяжело.
Рассказы «Оцепенение» и «Отрезки блокадного дня» странно оказались не включёнными в ЗБЧ. Один описывает блокадный анабиоз тела и духа, а другой – ординарный день обычного блокадного человека, течение и членение которого определяется прежде всего приемами пищи.
Рассказ о жалости и жестокости (РОЖЖ)
Я так понимаю, что автором это произведение не было окончено, поэтому сложно, особенно учитывая обстоятельства написания, говорить что-либо критическое, скажу лишь, что читать его сложнее чем ЗБЧ. Л.Г., потерявшая в блокаду умершую от дистрофии мать, сознательно выбирает путь максимально отстраненного, неэмоционального, обезличенного и аналитического (в ущерб поэтическому) повествования. На мой взгляд, от этого РОЖЖ сильно проигрывает и отдаёт историей болезни: холодный дневник наблюдений за умиранием тетки и человеческого в человеке (рассказчике).
Дневниковые записи военных годов.
Портретная галерея широкому кругу неизвестных лиц: чиновников от литературы, советских писателей, литературных деятелей, интеллигенции. Нуждается в комментировании, часто очень тезисно, видно, что для себя, без мысли о публикации. Остро, едко, до сути. Человек анализируется через его речь – способ самовыражения, самоутверждения. Фигуры получаются почти всегда неприглядные, читать тяжело и не совсем понятно для чего. Кроме портрета Ольги Федоровны Берггольц, на общем фоне почти восхищенного и предельно точно описывающего ее жизненную трагедию.

Тяжёлая книга, тяжёлая тема, тяжёлый язык... Читать сложно очень из-за стиля автора.  Героем повествования является условный, собирательный образ - Эн. Здесь нет какой-то сюжетной линии. В книге описана не просто жизнь в блокадном Ленинграде, а чувства и ощущения людей, которым выпало пережить это страшное время. Анализируется поведение и фразы, внутренние переживания. Блокадная повседневность выступает как бы объектом некоего исследования. Автор показывает, как менялась психология человека. Как менялось отношение к обстрелам, очередям, времени, повседневной опасности, смерти, еде... Блокадную кулинарию можно выделить отдельной темой.

Приступая к произведению, я надеялась найти записки очевидца блокады Ленинграда, на деле же получила что-то среднее между художественным произведением и научным трактатом. Там было довольно очень точных мыслей и метафор, которые заставили и еще заставят меня задуматься. Наверное, самая сильная - блокада как испытание воли, когда нужно прикладывать усилия к тому, что в обычной жизни не вызывает сложностей. И все же, читать Записки блокадного человека было невероятно сложно, и не только из-за темы. Они написаны очень интеллектуальным, научным языком, которому надо уделять все свое внимание. Чуть отвлекешься, и уже сам не понимаешь, что прочитал в последнем абзаце. До сих пор голова буксует от перенагрузки. Я не жалею, что прочитала, но через некоторые страницы продиралась с трудом, хотя их было не очень много.

Аудиоверсия книги состоит из двух частей (и двух чтецов):

1. собственно "Записки блокадного человека" - интересное и ужасающее чтение, достаточно тяжело воспринимаемое на слух по причине довольно наукообразного авторского слога. Думаю, что глазами эту книгу читать предпочтительнее, нежели слушать, но читать ее надо, на мой взгляд.

2. "Проза военных лет" - ужасное, злое, неприятное чтение. Ощущение, что автор поставила себе задачу вместить как можно больше обличительных, грязных, неприглядных фактов и мнений о своих коллегах по цеху (и не только). Ни одного доброго слова, ни одной светлой мысли. А уж от того удовлетворения, которое чтица получает от озвучивания всех этих гадостей, становится вообще тошно. Еле дослушала, не увидела вообще смысла в этих заметках.

Это самая трудная книга, которую я когда-либо читала. Вот как давишься едой, когда буквально под всяческими угрозами заставляют есть, а в тебя уже не лезет, но ты понимаешь, что доесть надо, так я "давилась" записями Лидии Гинзбург. Данное чувство возникло к странице сороковой. Я читала её почти с середины августа, постоянно думая: КОГДА ЖЕ ЭТО ЗАКОНЧИТСЯ?! Но я читала. Через знаменитое "не хочу". При покупке книги я почему-то считала, что книга - и есть воспоминания только о блокадном Ленинграде непосредственного очевидца тех ужасных дней, стоически перенёсшего вместе со всеми горе и лишения. Но я, естественно, ошибалась. И читала, ибо хотела наконец-таки дойти до "Записок блокадного человека".
К слову,примерно к десятой странице стало ясно: написано то убеждённым интеллигентом или же человеком, который к интеллигентской среде принадлежал. Она и сама в своих записях признавалась, что состояла в движении против рабочих. Я-то люблю нечто среднее между этими двумя сословиями. Золотая середина всегда лучше всего, видимо. И уточнений в биографии не требовалось. Жила себе девушка, а позднее и вполне состоявшаяся женщина в Петербурге/Петрограде (здесь я завидую ей почти чёрной завистью: Петербург же; нужно быть идиотом, чтобы им не восхищаться или как минимум не уважать его прелестей), занималась литературной критикой, литературоведением, общалась с поэтическими корифеями тогдашней эпохи - Блоком, Ахматовой, Мандельштамом. Не жизнь - сказка. Но тут в дело вступает Шкловский. И портит мне всё впечатление! До такой степени она его превозносила (чистоплотен тоже, видимо, был до безобразия, вшивые интеллигенты!). Я так со времён предисловия к книге писем Платонова не особо вникла, кто это, но сразу сделала вывод: он точно не для меня, в частности роман "Zoo, или Третья Элоиза". Но и такой он молодец, и тут не с кем его сравнить. Ну прямо беспримерный пример для подражания! Вообще-то ею, по сравнению с Шкловским вскользь, упоминался и некий поэт Олейник. Он ещё ничего. Да и Тынянов, на страницах двадцати промелькнувший, меня больше интересует как исследователь жизни и творчества Есенина.
Трудной я назвала книгу из-за употреблявшихся там частенько терминов, прямо скажем, не относящихся к гуманитарной сфере. Временами целые абзацы становились непонятными при столкновении со словами, которые до той поры я совершенно не знала. Но пришлось узнавать. И при их появлении встревала мысль: "ЧТО-О-О?!" Пардон, мы люди простенькие, рассказами Шукшина и повестями Васильева зачитывающиеся. Вы, например, знаете значение слов "аберрация", "ламентирует" (это глагол, отвечающий на вопрос "что делать?"; действительно: что?), "апперцепция"? Нет? И я. Но теперь меня просветила всемогущая Всемирная Паутина.
И в один прекрасный момент мне надоело кормление меня физической и ещё невесть какой лексикой. (Придёт время, сама захочу и поинтересуюсь, но не сейчас.) Тогда я принялась за "Записки блокадного человека". В них, к сожалению - и к удивлению тоже, - местами присутствовала вышеприведённая терминология. Но показанная жизнь молодого интеллигента, коему пришлось привыкнуть к блокадному быту, который подробно описан, удостоен наивысшего почтения. Ещё одна группа людей, перед кем я склоняю голову, - это блокадники. Такой стойкости можно только позавидовать. Надо признать, "Записи 1950-1970-х гг. я таки дочитала.
В заключение надо сказать то, о чём надо было бы упомянуть в начале рецензии. Порой мнения Гинзбург на те или иные качества и события бросали из крайности в крайность. Например, с Розановым, которого она также нередко вспоминала (кстати, его "Опавшие листья" изданные тем же "Лениздатом" и в такой же обложке, хранятся у нас дома), было приятно спорить, чаще же - просто как будто слушать. В "Записках" оценивалось всё таким образом, словно оцениваемое оспариванию не подлежало никогда и ни при каких обстоятельствах. Поэтому и рождалось в голове вопящее "почему". Но в других случаях упрёком выскакивало восклицание "логично же!".
Да, "Записки блокадного человека" - пожалуй, первая и единственная, хотелось бы верить, книга, где при чтении ввергало то в жар, то охватывал леденящий озноб.

"Кто мог пережить, иметь должен силу помнить" Герцен

Пара слов о самом издании. На обложку вынесено лишь одно из четырёх произведений. Остальные никак не связаны с войной. Правда, сзади имеется небольшая аннотация мелким шрифтом. А впереди название - крупным шрифтом.

Итак, книга состоит из 4 частей. Первая - Из старых записей. 1920-1930-е годы. Напоминают дневниковые записи, обычно небольшие, иногда в одно предложение. Это воспоминания, иногда размышления. Упоминаемые фамилии - филологи и литераторы. Сейчас имена всё знаковые. Маяковский, Ахматова, Пастернак, Шкловский, Тынянов... Читаются легко, что-то запоминается, например, размышления о тире как женском знаке, "нервном" знаке.

Из записей 1950 - 1950 -1970-х годов, заметки гораздо более тяжелые, я бы сказала. Но и здесь нашлось кое-что интересное для меня.