Июнь

Давно стало модным по любому поводу сравнивать текущий год с 1937-м, самым кровавым мирным годом в новейшей российской истории. Если не считать годы войн, революций и голода... В новом романе «Июнь» Дмитрий Быков сравнил текущий, 2017-й, с 1941-м, годом перед большой войной.

Для Второй мировой войны 1941-й был третьим годом и русские войска уже два года как воевали на разных фронтах, но одна из причин, по которой так прочно живёт миф о том, что война началась в июне 1941-го и состоит в том, что те, кто её пережил, отсчитывают её именно с этого июня. В романе Быкова война, конечно, давно к июню 1941-го, идёт и периферийные персонажи на ней даже гибнут, но основные герои войну эту, уже идущую, только предчувствуют и этот когнитивный диссонанс, очень точно переданный Быковым, самый важный и самый тревожащий элемент книги.

Чтобы описать книгу, не пересказывая, можно поставить её между другими произведениями, как будто создавая интервал, фигуру, внутри которой книга умещается. Вот я бы "Июнь" поставил между романами Кажуо Ишигуро, в которых нет никакой фактуры, но которые оставляют чёткое, запоминающееся ощущение и "Московской сагой" Василия Аксёнова. Аксёнов опубликовал свой замечательный роман невовремя, опоздав к тому быстротечному времени, когда читающая публика глотала всё, что писалось и печаталось про сталинские годы - к 1992-ому все были по горло сыты Сталиным и начинали озабачиваться растущими материальными сложностями. Быков в 2017 пишет для публики, которая, наоборот, уже перестала беспокоиться о возможной нехватке еды, не слишком опасается 1937-ого, но зато всерьёз беспокоится о том, не в 1914-ом ли году, последнем году десятилетий глобализации, мы сейчас живём. Если глобализация, со всеми этими дачами на Ривьере, лекциями в Лондоне и конференциями в Вене свернулась, на тридцать лет, сто лет назад, почему ей не свернуться сейчас?

Если бы Быков был бы Ротом, или Байет, или, в конце концов, Ишигуро, он бы и писал про август 1914-го. Но Быков - русский писатель, то есть писатель для читателя, у которого "месяц, когда кончился мир" - это июнь 1941-го.

Пусть канва и ткань не уступают Ишигуро, Быков не был бы Быковым если бы дал отдохнуть своей энциклопедической эрудиции. Умберто Эко ввёл моду вставлять в роман небольшую монографию на какую-то историческую тему. Толстому с Диккенсом, да и Фитцджеральду с Пастернаком хватало собственной драмы романа, чтобы держать читателя в тонусе. Но читатель в ХХ веке хочет, помимо судьбы героев, узнать из романа ещё что-нибудь, что можно зачесть в самообразование. В "Имени розы" содержится, фактически, небольшой курс лекций по истории христианских ересей. Перес Реверте потом поставил это процесс на поток, вставляя в каждый роман лекции на какую-то культурно-историческую тему, но это сейчас делают все, не перечислишь. Иногда - как в "Обладании" Байет, это оправдано сюжетом, иногда искусственно. Быков делает, и не в первый раз, следующий шаг. Помимо основной темы романа, там ещё и лекции по истории русской литературы, дополнительные главы. Но в духе современных образовательных программ, курс построен на упражнениях и самостоятельных работах. Читель должен сам поработать с источниками и словарями. Что там написал Тынянов – моей, любителя Тынянова, эрудиции не хватает. Но я восторженно чувствую восторг специалиста по Тынянову, улавливающего важный намёк. (Или я это зря? Булгаков в "Белой гвардии" пнул, без особой связи с центральными линиями, Шкловского - ну и пнул, величия это великому роману не убавило.)

Для будущего исследователя Быкова "Июнь" будет очень важен, потому что в третьей части писатель описывает самого себя. Свою стратегию и тактику, объяснение важнейшего мотива, из которого черпается бесконечная энергия для всех этих колонок, стихов, лекций, выступлений. Мне доводилось быть на выступлениях Быкова на митингах оппозиции и на банкете Совета по внешней и оборонной политики, в Москве и Чикаго, читать его лекции про литературу и про политику, колонки в "Собеседнике", журнале РЖД и каких-то других транспортных изданиях, не говоря уже про стихи и прозу. И это всё, что мне, поклоннику быковского таланта, казалось непроизвольной реакцией на события 2011 года - эта мелькающая череда новых проектов, поездок, произведений, вдруг оказалось продуманной стратегией, результатом открытого у себя дара. Конечно, писатель такого масштаба и такого интереса ко всему что говорится и пишется, не мог не учитывать, что кто-то прочёт третью часть июня как его "рассказ про себя", про себя в июне 1941-го и, одновременно, про себя в "июне" 2017-го. То есть эта откровенность отлично сделана и поэтому достовернее, чем была бы в исполнении Быкова откровенность настоящая. Когда читаешь в детстве, представляешь себя мушкетёром, героя или хотя бы братом героя - и спасаешь мир, а когда пишешь роман или колонку, то нужно верить, что мир управляется твоими романами и твоими колонками.

Что гениального в "Июне" - в том числе и по сравнению с лучшими образцами Быкова - это то, что в нём нет ответа. Кто-то из великих предложил когда-то самый короткий драматический сценарий: первый кадр - целующиеся парень и девушка, второй - спасательный круг с надписью "Титаник", качающийся на волнах. Так же просто написать, в качестве заголовка, "Завтра была война" и самая дешёвая драма внутри книги, до перечисления того, что стало с персонажами завтра, покажется значительной. Быков распорядился этим "завтра была война" мастерски - и дешёвая драма кажется значительной и драма настоящая только выигрывает на фоне дешёвой.

Я так долго читала эту книгу, что под конец устала. А ведь я так была рада, когда ее купила, так настраивалась на чтение, а в итоге сплошное разочарование. Но претензия у меня к форме, а не к содержанию.

«Июнь» состоит из трех частей, не связанных друг с другом. Однако несмотря на разность сюжетов, общее все же есть: все три истории буквально пронизаны повсеместным и каким-то нездоровым ожиданием войны, и заканчиваются они началом Великой Отечественной.

Примечательно то, что каждая следующая часть короче предыдущей в два раза. Такую композицию расхваливают во многих отзывах, а мне вот не понравилось. Мне бы хотелось цельное произведение прочитать, чтобы если драма, то до дрожи, если герой, то и его антагонист, если ожидание войны, то чтоб это было правдоподобно или хотя бы не таким потоком сознания.

Из-за усердных попыток Быкова свалить в кучу все имеющиеся в теории литературы художественные тропы невозможно разглядеть катастрофу, драму, трагедию — да что угодно, невозможно проникнуться персонажами и их чувствами, совершенно не чувствуется настроение героев, да и вообще всеобщий настрой накануне «чего-то надвигающегося». Напластования метафор просто выводили из себя.

Но если абстрагироваться от формы подачи, то судьбы Миши Гвирцмана из первой части и Бори Гордона из второй части далеко не веселые. В какой-то степени их можно понять в том плане, что оба разочаровываются в идейности эпохи, в системе, в людях. Доносы, предательство, фальшь теперь — обычное дело. Как с этим смириться? А никак… Ломать себя, подлаживаясь под существующий порядок вещей? Приходится. При все этом я не смогла зачислить их в разряд положительных героев.
Про третью часть ничего не скажу, потому что, откровенно говоря, читала по диагонали.

Вообще же, если вдуматься, то произведение очень глубокое. И мне кажется, что его стоит перечитать — откроется новый смысл.

Пару слов об оформлении: у меня как у бывшего верстальщика пусть даже и методической литературы от этого шрифта — В52 — глаза в кучку сложились.

Люблю Дмитрия Быкова за его ум, образованность, неисчерпаемые знания, гражданскую позицию и многое другое. Стихи его на злобу дня часто попадаются в ленте новостей, однако поэзия в целом и его поэзия в частности меня не очень вдохновляет.
Роман заинтересовал меня, в первую очередь, эпохой, о которой пишет Быков. Ждала чего-то масштабного и прекрасного, а-ля "Дети Арбата" Рыбакова. Но ни масштаба нет, ни погружения в эпоху. Роман поделен на 3 части, каждая из которой хуже предыдущей. Честно говоря, не понимаю, почему бы не продолжить линию первого героя и сделать из нее крупный роман. Но автору виднее, конечно. Во всех главных героях так или иначе просматривается Быков, особенно в первой части: представляла молодого Быкова, похожего на Пушкина, талантливого и не очень понятого окружающими. К концу романа стало совсем скучно, так что лучше всего этот роман описывает поговорка: "Начали за здравие, кончили за упокой".

О, сколько же копий сломано из-за этого романа...
Я с опаской подступалась к первому для меня произведению Дмитрия Быкова, слишком уж много противоречивых отзывов успело попасться мне на глаза. Кто-то говорил, что эта книга гениальна и что она страшна в своей правдивости, кто-то же с отвращением отзывался о избыточной натуралистичности описаний будних дней не слишком-то приятных людей. У меня же эта книга не вызвала никаких эмоций. Вообще никаких. Герои романа были мне безразличны: ни за одного из них я не переживала, никому не сочувствовала, никого не ненавидела. Сюжетные линии, к сожалению, также не вызвали во мне особого отклика.
Из трёх частей романа с толикой заинтересованности читала лишь вторую часть, лишь из-за неё и поставила книге три балла, а не два.

В начале ноября этого года «Июнь» Быкова перенес меня в лето начала сороковых. Тот «Июнь» состоит из трех частей, однако мне ближе была только первая. Люблю золотое время – время студенчества. В центре повествования молодой студент-поэт Миша Гвирцман. Вопросы морали, чести и долга, как и в любом литературном произведении того времени. Что правильно: скорбеть по погибшему возлюбленному до остатка своих дней или снять с себя печать траура и продолжать жить? Как за один вечер превратиться из «гордости факультета» в «позор всего института и комсомола», и каково это – жить накануне. Накануне момента, когда все рутинные проблемы и повседневные трудности будут отодвинуты на задний план на фоне войны. Не просто войны, а Великой и Отечественной. Ощущение надвигающихся военных действий уже сдавливает умы и сердца персонажей «Июня», однако пока еще не всех. Миша с трудом пытается преодолеть свалившиеся на него невзгоды и не сломаться. Читая это произведение, понимаешь, что благодаря таким людям мы смогли выстоять и победить.

Сначала я читала и думала: «Быков по-прежнему не мой автор и во всех сценах с участием женщин сквозит у него страх перед ними, но как же чертовски он эрудирован.

За мою любимую цитату в первой же главе («Vous l’avez voulu, Georges Dandin»), я готова простить многое – сколько ж людей в России Мольера-то читает?»

Потому я читала дальше и понимала, что насколько списать ситуации, процитировать диалоги, зафиксировать мимику, жесты и образы людей мог только человек, который стоял за моей спиной (читай: за нашими с вами спинами) или демон.

Дочитав роман, я склоняюсь к версии про демона (почувствовала, что Быков, похоже, демон, еще в момент прохождения «Квартала»). Быков, по сути, повторил «Бесов» (да, да, тех самых, Достоевского). Только если Федор Михайлович о самих бесах писал, то Дмитрий Львович создал роман об обычных людях, которые существуют параллельно с этими бесами, на которых эти бесы и ставят эксперименты.

Роман, в котором все четыре части – и длинная история про отчисленного студента Мишу Гвирцмана, и коротенькая картинка про шофера Лёню, а между ними жестокая (для женщин, естественно!) зарисовка про журналиста Гордона и безумная магическая вставка про редактора, зомбирующего Сталина (а почему бы и нет?), – заканчиваются в один момент: в ночь на 22 июня 1941 года.

Роман, в котором нет связи между частями, кроме одной – войны (причем будущей). Роман, язык которого настолько богат, что думаешь: вот, вот же она, настоящая русская литература (без капли национализма – но здесь именно русская, не российская). Роман настоящего таланта, который без слова мата, без подробных постельных сцен, без драк и пыток описал один из самых страшных периодов нашей собственной истории. Блестяще.

Мой личный рейтинг: 10/10

Цитата: «Зло потому только еще не победило, что не умеет договариваться».

МОЛОКОЕДОВА ГАЛИНА ЮРЬЕВНА
ЧИТАТЕЛЬ БИБЛИОТЕКИ №127 ЮВАО Г. МОСКВЫ
РЕЦЕНЗИЯ НА КНИГУ Д.БЫКОВА
«ИЮНЬ»
Прочитав книгу Д. Быкова «ИЮНЬ», родилось множество мыслей и раздумий на тему жизни, судьбы, качества и свойства, смысла жизни, её норм и правил выживания, калейдоскоп сюжетных моментов мелькают, как кинокадры, захватывая, удивляя, возмущая, и тут же отпуская, в виду новых, так же быстро появляющихся и исчезающих следующих сюжетов. Герой Миша импонирует своей наивностью и прозорливостью. Затрагиваются самые невероятные темы и призывают к размышлению – культура общения, переходящая в близкие отношения, социальные взаимоотношения, проблемы поэтических норм и взаимоотношений. Конечно, глобальные темы требуют соответствующего освещения, но упоминание, перечисление их так же необходимы, ибо часто замалчиваемые они уходят в разряд подспудного, подсознательного свойства, становятся неразгаданными лейтмотивами поступков, логика которых за рамками восприятия и даже понимания. Отсюда неконтролируемые социальные эксцессы, оканчивающиеся революциями различного свойства и характера.
Характер Миши из созданного калейдоскопа сюжетов Д Быковым хорошо просматривается, удивляет его жизненно целостная, в целом правильная позиция не просто выживания, но инстинкта сохранения своего внутреннего мира, своеобразной чистоты и устремления. Хотелось бы, за мельканием сюжета более точечного попадания в идею, но, следуя за героем, вероятно, по гороскопу близнецом или водолеем- читатель легко, ненавязчиво, гармонично перетекает во времени и пространстве по канве замысла писателя.
Современная литература имеет очень много граней и оттенков. Выразительных средств, стилей и многое другое, что классическая, академическая литература не использовала. Век быстрых технологий, супервозможности элекротехники, медиопространства и айфонов, изменили требования и привычки читателя, порождая проблему литературы вообще. Мир поглощает телевидение, кинофильмы и слуховые электронные книги и читатель, как таковой перемоделируется в зрителя и слушателя, по объективным обстоятельствам – отсутствием времени, желанием упростить процесс восприятия информации и развлечения, процесс учебы или отдыха.
Осталось ли место для писателя или читательский спрос полностью изменил принцип написания творческого материала до упрощенной схемы какого либо сюжета, возможный для любого желающего и претендующего на данный вид творчества, вернее деятельности. Существуют даже авторедакторы, которые приводят в соответствие с требованиями редакции текст любого свойства и качества...
Вопрос непростой. Безусловно – как существуют читатели различных интересов и уровней требования, так существуют и писатели совершенно различного уровня повествования. Законодательство и политика министерства культуры и просвещения не регулируют, не цензируют и не проводят жесткой, идейной и формообразующей политики, пытаясь соответствовать западнической идее саморегуляции рынка, где спрос формирует предложение. Но, исходя из данной позиции, уже на практике, мы видим качественное и количественное изменение читательского континуума.
Если провести статический анализ читабельности населения, то в первую очередь на себя обращает внимание народное, так называемое деревенское, упрощенное, жизненное восприятие литературы, как задушевной беседы на кухне, лавочке, в гараже – без всяких премудростей и изысков. Да, действительно сюжеты из жизни бывают настолько интересны, сострадательны, душераздирающе увлекательны, что вся демагогия о высоте и академичности литературы кажется надуманной. Приветствуются «киносюжетные» книги быстрого чтения, с мелькающими героями, понятными, сопереживательными сюжетами, не лишенные своеобразной народной мудрости и тонкого подтекста.
Безусловно, написанное в классическом стиле сюжет, и сюжет в киноварианте отличаются набором выразительных средств. Но иногда за выразительными средствами теряется смысл и идея повествования, переиначиваются смысловые идеи, подводятся логические номы к нелогическим, противоположным выводам, что экспреслитературе используется, как реверанс для читателя определенного запроса,что в классической литературе – невозможно, в виду не соответствия этическим, морально-идейным нормам, где средства не оправдывают цели, но диктуются законом и высшими идеями и идеалами...
Экспреслитература современности, ярким представителем которой можно назвать и Д Быкова – это попытка человечества уйти в мир упрощенного, облегченного восприятия реальности, поглощенного стрессовыми колебаниями социально-экономической среды, безусловно ищущего опоры и удовлетворения в мире реального комфортного чтения. Книга «ИЮНЬ». Д. Быкова, конечно, является таковой – комфортной, доступной, в меру озадаченной, в меру развлекательной категорией чтения. Рекомендовать такую литературу сложно, её выбирают наитием, настроением, особой увлеченностью и целеустремленностью.
К сожалению, в полной версии книгу дочитать пока не удалось, но это не умаляет её достоинств и технических увертюр повествования.

11.10.2018г ГЮ Молокоедова

Это первая книга Быкова, которую я прочитала (за исключением прослушанных и прочитанных лекций).
Это одна из тех книг, думая о которых ты кардинально меняешь свое мнение о ней.
Роман состоит из трех частей, трех историй. Каждая последующая короче предыдущей. В каждой небольшая история жизни. В первой это студент, незаслуженно обвиненный в изнасиловании. Во второй умудренный жизнью журналист с нелюбимой женой и любовницей - дочерью возвратившихся эмигрантов. А в третьей писатель, который считает что ритм, сочетание звуков и слов способны воздействовать на людей. Все истории происходят в период 1938-1941 годов, но финальная черта подводится в июне 41го.
Из трех историй первая мне понравилась больше всего. Наверное тут, по большей части, сказался объем - чуть больше половины книги. Вторая прошла мимо меня почти незаметно, а вот третью я вымучивала: все таки идея воздействовать на толку путем сочетания звуков в словах настолько чужда моему мироощущению, что вызывает раздражение и желание поскорее покончить с этим бредом. Плюс ко всему мне не особенно импонирует литература о советском времени. Я не жила в довоенное время, не знаю как там оно было. Но я не увидела эпохи, не уловила духа времени. Так же ловила себя на мысли что я не верю героям - у меня складывалось впечатление, что это жители XXI века волею автора закинуты на 80 лет назад и это их словами говорят герои.
В общем и целом книга мне понравилась, но как-то не очень. Мне кажется, она с претензией на будущую классику. Но классика это классика, а не 100 евро, что бы всем нравиться.

Это произведение можно было бы назвать «Накануне» — получилось бы звонче, тревожней, точней — но, кажется, такое название уже у кого-то было.

Главное достоинство «Июня»: его интересно читать, причем, практически на всем протяжении. Об остальных прозаических творениях Д. Быкова (из тех, что опробовал на себе) такого сказать не могу. Галина Юзефович несколько раз назвала «Июнь» лучшим романом Д. Быкова (чем сподвигла меня на прочтение), и я могу с ней только согласиться, за исключением одного — это, конечно же, не роман.
«Июнь» состоит из трех историй, каждая из которых посвящена служителю слова — поэту Мише Гвирцману, журналисту Борису Гордону и (условно) нейролингвистическому программисту Игнатию Крастышевскому. Все истории заканчиваются 22 июня 1941 года. Это их, собственно, и объединяет. Другие пересечения весьма условны, механистичны и потому не очень убедительны. В «Июнь» можно было бы добавить историю какого-нибудь драматурга Черешнева, школьной учительницы русского языка и литературы Ивановой, либреттиста Мадригайлова и еще сколь угодно долго экстенсивно развивать — лишь бы каждая история, согласно концепту, заканчивалась с началом Великой Отечественной. Именно поэтому, на мой взгляд, «Июнь» — не роман, а две повести и рассказ, объединённые временем и местом. Или одна повесть и два рассказа. Роман не может быть произвольно урезан или приращён в столь широких пределах.
В целом, если коротко формулировать, о чём «Июнь», я бы сказал так: «Вот какие хорошие люди жили в то плохое время».

Нехороших людей, впрочем, тоже хватает, и каждый из них, как правильно, неприятен физически — невзрачен на вид, кривозуб, у него плохо пахнет изо рта и т.д. Не помню, применяет ли Быков этот метод и в других своих творениях, но здесь он может быть оправдан описываемой эпохой: в фильмах той поры резко отрицательный персонаж почти всегда имеет либо смешную, либо откровенно отталкивающую внешность, чтобы зритель с самого начала не сомневался, кто есть кто. Если догадка моя верна, и Д. Быков сознательно относится к читателям своего произведения, как Агитпром к советским гражданам, то можно говорить о новаторском приёме.

Отсюда вы можете понять, что в «Июне» порой проступает отчетливая идеологическая составляющая. Мне она, прямо скажем, не близка, но всё же автор с ней не перебарщивает. При этом надо помнить, что идеи — не самая сильная сторона творчества Д. Быкова. Как мастер, хорошо овладевший приемами ремесла, он, конечно, понимает, что у большого романа должна быть большая глубокая идея, и безыдейных романов из-под его пера вроде бы не выходило, но, на мой взгляд, все они были так себе масштаба и полёта.
Зато Д. Быков силён точным описанием характеров, меткими и хлёсткими определениями, интересными размышлениями и наблюдениями, а, если говорить об «Июне», то он неплохо поработал и над изучением реалий эпохи.

К слову, за что Д. Быков заслуживает уважения, так это — за добросовестное отношение к делу прозы: всё, что можно проработать, он проработает, всё, что можно узнать — узнает, всё, чему можно, научиться — научится. Если бы такое отношение было присуще большинству наших письменников, в наших в шорт-листах не было бы столько унылых книг.

Другое дело, что даже блестящее владение техникой, не обеспечивает создание шедевра. До «Июня» откровенно слабым местом крупной прозы Д. Быкова мне виделось почти равнодушное отношение автора к своим героям: он, может, и сожалеет о каком-то персонаже, но это сожаление шахматиста о сбитой пешке или коне, а если жертва дает выигрышную позицию, то и жалеть не о чем. Оттого и читателю (мне) трудно им сопереживать. Где-то на пятисотой странице, конечно, начинаешь беспокоиться за Надю Жуковскую, но «как-то не взаправду и издалека».

А вот героям «Июня» — сопереживаешь. Они умны, обаятельны, интересны (хотя, разумеется, не лишены недостатков). Особенно это касается первой истории — про молодого поэта Мишу Гвирцмана, исключённого из знаменитого ИФЛИ за сущий пустяк, в сущности, ни за что — за то, что на вечеринке во время танца попытался поцеловать свою однокурсницу Валю Крапивину, а та была подругой их погибшего однокурсника, ушедшего на финскую войну добровольцем, и теперь почитается окружающими, как вдова.

Думается, что в фигуре Гвирцмана Д. Быков представлял себя — оттого этот персонаж ему так близок, а, следовательно, — становится близок и читателю. Помещать себя в предлагаемые обстоятельства при написании исторических вещей вообще-то — моветон (на мой взгляд), т.к. подспудно низводит художественное исследование эпохи к жанру «попаданцев». Но в данном случае этот приём полностью оправдан и легитимен. Ведь Д. Быков в первую очередь — поэт. Попади он, примерно такой, какой есть, в ИФЛИ, то, конечно же, среди ифлийских поэтов не затерялся бы.
Несколько рецензентов, правда, указали, что прототипом Миши Гвирцмана послужил Давид Самойлов, но трудно воспринимать это утверждение всерьёз. Внешнее биографическое сходство на уровне профессии папы, имени и отчества мамы не должно вводить в заблуждение. Если бы автор придерживался фактологической стороны, которая ему, несомненно, известна — хотя бы из «Подстрочника» Лилианы Лунгиной, одноклассницы и однокурсницы Самойлова («Мы с Дезиком взялись за руки и пошли поступать в ИФЛИ») — то и самого драматического конфликта, приведшего к исключению Гвирцмана из института, боюсь, не получилось бы.

Также не стоит среди участников театральной студии, куда начинает ходить Миша после исключения, искать, скажем, Александра Галича и Зиновия Гердта в пору их юности, хотя, без сомнения, здесь подразумевается студия А. Арбузова и В. Плучека.

Поэтому Давид Самойлов — фигура прикрытия, не более того. Д. Быкову достаточно приблизительного совпадения с эпохой — к точности он вовсе и не стремится. Разница между приблизительностью и точностью заполняется собственными идеями и интерпретациями, пересказывать которые не вижу смысла, потому как идеи — хоть и не самая сильная сторона Д. Быкова, но, похоже, именно они являются основным двигателем его прозаического творчества, имеющего, повторюсь, несомненные художественные достоинства.

Чего мне не хватило в «Июне», так это визуального ряда. Д. Быков явно не очень хорошо видит то, что описывает. А ведь про Москву 1930-х столько можно накопать... И когда читаешь мемуары ифлийцев тоже все очень ярко, живописно, сочно. Неудвительно, что самыми зримыми в романе оказались сексуальные сцена — вероятно, тут автору было проще поставить себя на место персонажа.
В любом случае, в «Июне» мы имеем образец нашей прозы качеством выше среднего, а потому представляющего интерес. А для самого Д. Быкова эта вещь — очевидное продвижение вверх.

Скажем, Миша Гвирцман поступил в ИФЛИ в результате простого собеседования, и среди его однокурсников немало туповатых. Давиду Самойлову было сложнее — конкурс в 1938 году составлял 16 человек на место, и экзамены сдавались не только по профильным предметам (литература, история, иностранный), но и по остальным школьным дисциплинам — математике, физике, химии, биологии и т.д. Вот и вопрос: поступила бы при таком раскладе в ИФЛИ явно недалекая Фомина, которая побудила написать Валю Крапивину заявление на Мишу Гвирцмана, а впоследствии отчисленная за неуспеваемость? Похоже, что нет.