Рецензия на книгу
Июнь
Дмитрий Быков
V_och15 января 2018 г.УЖЕ ЛУЧШЕ, НО ЕЩЁ НЕ ПРЕДЕЛ
Это произведение можно было бы назвать «Накануне» — получилось бы звонче, тревожней, точней — но, кажется, такое название уже у кого-то было.
Главное достоинство «Июня»: его интересно читать, причем, практически на всем протяжении. Об остальных прозаических творениях Д. Быкова (из тех, что опробовал на себе) такого сказать не могу. Галина Юзефович несколько раз назвала «Июнь» лучшим романом Д. Быкова (чем сподвигла меня на прочтение), и я могу с ней только согласиться, за исключением одного — это, конечно же, не роман.
«Июнь» состоит из трех историй, каждая из которых посвящена служителю слова — поэту Мише Гвирцману, журналисту Борису Гордону и (условно) нейролингвистическому программисту Игнатию Крастышевскому. Все истории заканчиваются 22 июня 1941 года. Это их, собственно, и объединяет. Другие пересечения весьма условны, механистичны и потому не очень убедительны. В «Июнь» можно было бы добавить историю какого-нибудь драматурга Черешнева, школьной учительницы русского языка и литературы Ивановой, либреттиста Мадригайлова и еще сколь угодно долго экстенсивно развивать — лишь бы каждая история, согласно концепту, заканчивалась с началом Великой Отечественной. Именно поэтому, на мой взгляд, «Июнь» — не роман, а две повести и рассказ, объединённые временем и местом. Или одна повесть и два рассказа. Роман не может быть произвольно урезан или приращён в столь широких пределах.
В целом, если коротко формулировать, о чём «Июнь», я бы сказал так: «Вот какие хорошие люди жили в то плохое время».Нехороших людей, впрочем, тоже хватает, и каждый из них, как правильно, неприятен физически — невзрачен на вид, кривозуб, у него плохо пахнет изо рта и т.д. Не помню, применяет ли Быков этот метод и в других своих творениях, но здесь он может быть оправдан описываемой эпохой: в фильмах той поры резко отрицательный персонаж почти всегда имеет либо смешную, либо откровенно отталкивающую внешность, чтобы зритель с самого начала не сомневался, кто есть кто. Если догадка моя верна, и Д. Быков сознательно относится к читателям своего произведения, как Агитпром к советским гражданам, то можно говорить о новаторском приёме.
Отсюда вы можете понять, что в «Июне» порой проступает отчетливая идеологическая составляющая. Мне она, прямо скажем, не близка, но всё же автор с ней не перебарщивает. При этом надо помнить, что идеи — не самая сильная сторона творчества Д. Быкова. Как мастер, хорошо овладевший приемами ремесла, он, конечно, понимает, что у большого романа должна быть большая глубокая идея, и безыдейных романов из-под его пера вроде бы не выходило, но, на мой взгляд, все они были так себе масштаба и полёта.
Зато Д. Быков силён точным описанием характеров, меткими и хлёсткими определениями, интересными размышлениями и наблюдениями, а, если говорить об «Июне», то он неплохо поработал и над изучением реалий эпохи.К слову, за что Д. Быков заслуживает уважения, так это — за добросовестное отношение к делу прозы: всё, что можно проработать, он проработает, всё, что можно узнать — узнает, всё, чему можно, научиться — научится. Если бы такое отношение было присуще большинству наших письменников, в наших в шорт-листах не было бы столько унылых книг.
Другое дело, что даже блестящее владение техникой, не обеспечивает создание шедевра. До «Июня» откровенно слабым местом крупной прозы Д. Быкова мне виделось почти равнодушное отношение автора к своим героям: он, может, и сожалеет о каком-то персонаже, но это сожаление шахматиста о сбитой пешке или коне, а если жертва дает выигрышную позицию, то и жалеть не о чем. Оттого и читателю (мне) трудно им сопереживать. Где-то на пятисотой странице, конечно, начинаешь беспокоиться за Надю Жуковскую, но «как-то не взаправду и издалека».
А вот героям «Июня» — сопереживаешь. Они умны, обаятельны, интересны (хотя, разумеется, не лишены недостатков). Особенно это касается первой истории — про молодого поэта Мишу Гвирцмана, исключённого из знаменитого ИФЛИ за сущий пустяк, в сущности, ни за что — за то, что на вечеринке во время танца попытался поцеловать свою однокурсницу Валю Крапивину, а та была подругой их погибшего однокурсника, ушедшего на финскую войну добровольцем, и теперь почитается окружающими, как вдова.
Думается, что в фигуре Гвирцмана Д. Быков представлял себя — оттого этот персонаж ему так близок, а, следовательно, — становится близок и читателю. Помещать себя в предлагаемые обстоятельства при написании исторических вещей вообще-то — моветон (на мой взгляд), т.к. подспудно низводит художественное исследование эпохи к жанру «попаданцев». Но в данном случае этот приём полностью оправдан и легитимен. Ведь Д. Быков в первую очередь — поэт. Попади он, примерно такой, какой есть, в ИФЛИ, то, конечно же, среди ифлийских поэтов не затерялся бы.
Несколько рецензентов, правда, указали, что прототипом Миши Гвирцмана послужил Давид Самойлов, но трудно воспринимать это утверждение всерьёз. Внешнее биографическое сходство на уровне профессии папы, имени и отчества мамы не должно вводить в заблуждение. Если бы автор придерживался фактологической стороны, которая ему, несомненно, известна — хотя бы из «Подстрочника» Лилианы Лунгиной, одноклассницы и однокурсницы Самойлова («Мы с Дезиком взялись за руки и пошли поступать в ИФЛИ») — то и самого драматического конфликта, приведшего к исключению Гвирцмана из института, боюсь, не получилось бы.Также не стоит среди участников театральной студии, куда начинает ходить Миша после исключения, искать, скажем, Александра Галича и Зиновия Гердта в пору их юности, хотя, без сомнения, здесь подразумевается студия А. Арбузова и В. Плучека.
Поэтому Давид Самойлов — фигура прикрытия, не более того. Д. Быкову достаточно приблизительного совпадения с эпохой — к точности он вовсе и не стремится. Разница между приблизительностью и точностью заполняется собственными идеями и интерпретациями, пересказывать которые не вижу смысла, потому как идеи — хоть и не самая сильная сторона Д. Быкова, но, похоже, именно они являются основным двигателем его прозаического творчества, имеющего, повторюсь, несомненные художественные достоинства.
Чего мне не хватило в «Июне», так это визуального ряда. Д. Быков явно не очень хорошо видит то, что описывает. А ведь про Москву 1930-х столько можно накопать... И когда читаешь мемуары ифлийцев тоже все очень ярко, живописно, сочно. Неудвительно, что самыми зримыми в романе оказались сексуальные сцена — вероятно, тут автору было проще поставить себя на место персонажа.
В любом случае, в «Июне» мы имеем образец нашей прозы качеством выше среднего, а потому представляющего интерес. А для самого Д. Быкова эта вещь — очевидное продвижение вверх.Скажем, Миша Гвирцман поступил в ИФЛИ в результате простого собеседования, и среди его однокурсников немало туповатых. Давиду Самойлову было сложнее — конкурс в 1938 году составлял 16 человек на место, и экзамены сдавались не только по профильным предметам (литература, история, иностранный), но и по остальным школьным дисциплинам — математике, физике, химии, биологии и т.д. Вот и вопрос: поступила бы при таком раскладе в ИФЛИ явно недалекая Фомина, которая побудила написать Валю Крапивину заявление на Мишу Гвирцмана, а впоследствии отчисленная за неуспеваемость? Похоже, что нет.
3378