The Woman in Me

Я всегда восхищалась остроумными людьми в индустрии развлечений. Смех – лекарство от всего.

Но на каком-то этапе лучше быть «сумасшедшей» и делать, что хочется, чем быть умницей и выполнять то, что скажут, не имея возможности самовыразиться.

Я прошла такой долгий путь. На котором ты обретаешь веру и снова теряешь ее. На котором тебя сталкивают вниз, а ты снова поднимаешься. В погоне за свободой, раз за разом выскальзывающей из рук.

Не думаю, что люди знали, как много значило для меня движение #СвободуБритни, особенно вначале. Ближе к концу, когда шли судебные слушания, я встречалась с теми, кто встал на мою защиту, и это было очень важно.

Чтобы чувствовать себя в здравом уме, мне нужно было двигаться. Я танцор, движение – часть мой жизни. Именно в этом я добилась успеха. Я страшно в этом нуждалась.

Я никогда не могла понять, что моей семье от меня было нужно. Я делала все, что должна была.

Исполнение устаревших песен и меня заставило постареть.

Когда требуешь к себе уважения, это красноречивее всяких слов. Все меняется.

Если вам не свойственна дерзость, люди испугаются, когда вы начнете высказывать свое мнение.

Мне трудно описать тем, кто никогда не выступал на сцене, напряжение, возникающее между вашим телом и людьми поблизости. Единственное, с чем это можно сравнить, – электричество.

Будучи артисткой, я не могла достичь прежнего ощущения свободы. У творческих людей оно проявляется в том, кем мы являемся и что делаем. Под опекой я не чувствовала себя свободной.

У артисток часто длинные волосы. Парням нравится смотреть, как они развеваются. Им хочется, чтобы ты трясла головой, – тогда им кажется, что ты и сама получаешь удовольствие от выступления.

Я обучала ребят в возрасте от пяти до двенадцати лет. Их восторг и доверие заразительны, а энергетика невероятно милая. Они стремятся учиться. Я считаю, что нахождение рядом с детьми на 100 % целебно.

Несмотря на то что ела я не так много, чувствовала я себя уродиной, недостаточно красивой. Возможно, это сила самовнушения: вы становитесь именно тем, кем себя считаете.

Было трудно принять тот факт, что отец строил из себя замечательного парня и любящего дедушку, а сам в это время запирал меня с наркоманами, сидевшими на крэке и героине. Скажу одно: он омерзителен.

Опека лишила меня женственности, превратила в ребенка. На сцене я скорее существовала, не жила. Я всегда чувствовала музыку своим нутром, но родные украли у меня это ощущение.

Моя свобода в обмен на сон с детьми – на эту сделку я была готова пойти. Я люблю своих сыновей больше всего на свете, ничего в мире не считаю более важным. Я готова за них жизнь отдать.

В прошлой жизни у меня была свобода: принимать собственные решения, жить в своем ритме, просыпаться и размышлять, как я хочу провести день. Даже тяжелые дни были моими.

Помощь – это хорошо, но только если о ней просят, если тебе оставляют право выбора.

Вспоминая, как Джун воспитывал моего отца и о том, как тот растил меня, я понимаю, что его присутствие в моей жизни стало сущим кошмаром. Мысль о том, что он вмешается хотя бы в один ее аспект, уже вселяла ужас. Но контролировать все? Это худшее, что могло случиться с моей музыкой, карьерой и рассудком.